Мёртвые едоки - Александр Фрост

Всем четырём условиям отвечало одно место в городе.

Городское кладбище.

Верней — сторожка при нём и погреб под сторожкой, где сторож держал инструмент.

Сторожем был старик по фамилии Пантелеев, семидесяти двух лет, служивший при кладбище с девятьсот шестого года и не имевший к городу никакого отношения, кроме могил.

Морозов знал его четвёртый год: тот проходил свидетелем по трём делам и однажды, в восемнадцатом, помог найти краденое, зарытое между оград.

Он пришёл к нему в феврале и сказал прямо.

— Прокофий Саввич. Мне надо спрятать два ящика.

— Краденое? — спросил старик.

— Нет, — сказал Морозов. — Старинные вещи, медные и каменные. Ценности небольшой, а лежать должны в одном месте.

— Чьи?

— Ничьи, — сказал Морозов. — Верней, тех, у кого их взяли, а тех уже нет.

Старик подумал.

— А ежели найдут?

— Найдут — скажете, что не знаете, откуда. И это будет правда: вы и вправду не знаете.

Пантелеев посмотрел на него.

— Александр Петрович, — сказал он. — Я тут четырнадцатый год. Я за зиму схоронил больше, чем за прежние тринадцать.

— Знаю.

— Так вот я вам скажу. Мне восьмой десяток, и мне уже всё одно, что у меня в погребе.

Прежде перевоза Морозов сделал опись — пятую по счёту за восемь лет и первую, составленную им одним.

Он переписал все тридцать четыре предмета заново: номер, описание, откуда взят, у кого, в каком году и по чьей записи это известно.

Работа заняла три вечера.

И на третий вечер он поймал себя на том, что за восемь лет впервые держит в руках весь список целиком и один.

Нартова нет с девятьсот третьего.

Верейской нет с тринадцатого.

Ольги Дмитриевны, составившей первый список на сорок одно имя, нет с того же года.

Ивана Ивановича нет с шестнадцатого.

Кранца нет с восемнадцатого.

Свищову шестьдесят восемь, и он болеет.

Морозов дописал опись, положил перо и записал внизу:

«Изъ тѣхъ, кто зналъ объ этомъ дѣлѣ съ начала, живы двое: я и Свищовъ.

Третій — Лунёвъ — знаетъ съ 1914 года и знаетъ не всё.

Стало быть, къ 1920 году всё сіе держится на трёхъ человѣкахъ, изъ коихъ одному шестьдесятъ восемь».

Ящики перевезли в ночь на двадцать четвёртое февраля, на санях, под дровами.

Морозов спустился в погреб и проверил в темноте.

Ящики были темны.

Он записал в тетради:

«24 февраля 1920 г. Тридцать четыре предмета перенесены.

Мѣсто знаютъ трое: я, Свищовъ, Лунёвъ. Сторожъ знаетъ, что лежатъ ящики, и не знаетъ, что въ нихъ.

Списокъ въ четырёхъ спискахъ, какъ условлено съ 1915 года. Одинъ у меня, одинъ у Свищова, одинъ у Кранца — нынѣ при Лунёвѣ, — и одинъ въ ящикѣ».

Уплотнение прошло в марте и прошло так, как Морозов рассчитывал, — то есть скверно, но не хуже, чем могло.

Дом стал шумным.

В комнатах, где восемь лет жили по одному, встали по трое и по четверо. Кухня работала с пяти утра. Во дворе повесили общее корыто, и у него всякий день была очередь.

Морозов, приезжавший туда раз в неделю, отметил и другое.

Девять человек, восемь лет проживших замкнуто и не выходивших к чужим, за два месяца переменились сильнее, чем за предыдущие восемь лет.

Зырянов открыл в сарае мастерскую и чинил часы всему дому.

Марья Тимофеевна нянчила троих чужих ребят, потому что матери их работали.

А Устинья — та, что не говорила одиннадцать лет, — в апреле заговорила.

Не сразу и не с людьми: сперва она стала петь.

Её услышала фельдшерова жена, вселённая в марте, и рассказала прочим, и Кранц, будь он жив, назвал бы это, вероятно, каким-нибудь учёным словом.

В мае Устинья сказала первую фразу.

Она сказала её той же фельдшеровой жене, у корыта, и фраза была: «Отойди, обваришься».

Свищов, рассказывая об этом Морозову, прибавил:

— Одиннадцать лет молчала, а как двадцать два человека вселили — заговорила.

Служба в двадцатом году шла так.

Отдел уголовного розыска состоял из двенадцати человек и работал в городе, где к лету число жителей снова стало расти.

Дел было много и дела были другие.

Убийства из-за хлеба. Кражи из распределителей. Мешочники, возившие муку из деревни, и те, кто их за это резал на дорогах.

И — главное, что появилось с весны двадцатого и чего прежде не было ни при какой власти, — дела о самих служащих.

Обвешивали в распределителях. Выписывали пайки на мёртвые души. Крали с продовольственных складов.

Морозов за двадцатый год провёл девятнадцать таких дел и после отметил, что это была единственная категория, где ему ни разу не мешали.

Пантелеев — тот, что в милиции, а не кладбищенский, — говорил ему прямо:

— Александр Петрович, вот это ройте до дна. Ежели в распределителе воруют — у меня в городе через месяц будет бунт.

Девятнадцать дел о служащих распределителей и складов Морозов после считал самой полезной своей работой за год и самой неблагодарной.

Полезной — оттого, что всякий раз это были не деньги, а хлеб, и всякий пуд, возвращённый в распределитель, был чьим-нибудь пайком.

Неблагодарной — оттого, что в четырнадцати случаях из девятнадцати обвиняемые были такие же голодные, как обкраденные.

Кладовщик, уносивший в кармане горсть крупы. Весовщик, отсыпавший себе полфунта с пуда. Конторщица, выписавшая лишнюю карточку на собственную мать, умершую в январе.

Морозов вёл их все и по всем писал одно и то же.

А в заключениях стал отделять: где брали для себя, а где для торга.

Различие это он ввёл сам, и оно нигде не значилось.

«Полагаю необходимымъ отличать хищеніе для прокормленія отъ хищенія для наживы.

Первое есть преступленіе и подлежитъ наказанію, но мѣра онаго должна быть иная.

Ибо ежели мы станемъ судить одинаково того, кто унёсъ фунтъ крупы дѣтямъ, и того, кто вывезъ девятьсотъ пудовъ на подводахъ, — мы черезъ годъ перестанемъ ловить второго, потому что будемъ заняты первыми».

А в августе двадцатого года случилось то, ради чего эта книга и пишется.

Двенадцатого августа в городе был убит человек.

Убит он был ночью, у себя на квартире, двумя выстрелами.

Убитого звали Афанасий Родионович Стеклов, было ему сорок два года, и служил он заведующим продовольственным отделом городского совета.

А через шесть часов после того, как тело нашли, дело забрала губернская чрезвычайная комиссия.