Его почти сбежавшая жена - Елена Кутукова

— И кто же, по-твоему, мог это сделать? И где? — мой голос дрогнул.

— Понятия не имею, — он выпрямился, скрестив руки на груди. — Возможно, во время одной из твоих поездок?

— Поездок? Я куда-то ездила?

Он усмехнулся, но смех вышел сухим, безрадостным. — Ты всерьез думала, что сидела пленницей в замке черного мага и томилась в башне, как дева из сказки? Весьма странные у тебя представления о браке, Кайра.

Я едва не выпалила, что это был бы не самый худший вариант. По крайней мере, он был бы понятным.

— Я просто удивляюсь. В Академию ты меня отпустить не хочешь, а в поездки, значит, отпускал?

— Король не поймет, если я отправлю его «подарок» в учебное заведение, а через год подам на развод. Это был бы политический скандал. Но это не значит, что ты сидела в четырех стенах. Светская жизнь, приемы, визиты к родным... Я даже предлагал попутешествовать вместе, но ты отказывалась.

— Тогда почему, по-твоему, я пыталась сбежать именно из замка, а не из «поездки»? — я вцепилась в эту мысль, как в спасительную соломинку.

— Полагаю, в поездках тебя сопровождала такая свита, что сбежать было бы сложнее, чем из королевской сокровищницы, — он пожал плечами.

— Но у тебя нет никаких идей, почему я это сделала?

Его взгляд стал тяжелым, изучающим. — После этих татуировок... идеи появились. Но я пока не готов ими делиться. Если вдруг вспомнишь сама — буду рад выслушать. А сейчас мне нужно кое-что проверить.

Я послушно легла обратно на кровать. Эдмур достал небольшой, тускло мерцающий артефакт и принялся водить им над моей кожей, хмурясь все сильнее. Тишина давила, и вскоре некромант её нарушил.

— Установить, когда именно появилась первая татуировка, невозможно, — сказал он задумчиво, словно размышляя вслух. — Главное, что теперь их уже не убрать. Никогда.

Что ж, ему определенно было о чем подумать. Как, впрочем, и мне.

Мужчина помог мне одеться и лично проводил до моей спальни.

 Попрощавшись с Эдмуром, я вошла внутрь. В гостиной меня уже ждала Кассандра. Ее глаза блестели от любопытства, она нетерпеливо переминалась с ноги на ногу. Но я лишь отмахнулась, пробормотав, что ужасно устала. Моя горничная, понимающе вздохнув, помогла мне расправиться со шнуровкой платья и, уходя, прошептала: — Этот день точно нужно отметить в календаре красным, миледи!

Я была настолько измотана, что даже не стала уточнять, какое именно событие она собралась отмечать. Голова коснулась подушки, и я тут же провалилась в вязкий, беспокойный сон. В нем меня преследовали странные звуки: то мяуканье, то рычание. Я бродила по туманным лабиринтам своего подсознания, пытаясь найти источник, но он постоянно ускользал.

Разбудила меня все та же Кассандра. Я очнулась в той же спальне, в той же кровати. Значит, вчерашний вечер не был кошмаром. — Доброе утро, миледи. Я накрою завтрак здесь, в гостиной? В столовой все равно никого нет.

— Да, пожалуйста, накрой здесь, — прохрипела я.

Внезапно рядом что-то коротко завибрировало. Я от неожиданности подскочила на кровати. — Ох, это всего лишь почтовая шкатулка, — улыбнулась Кассандра. — Звук означает, что пришло новое послание. Вы, наверное, и об этом артефакте забыли.

«Интересно, а если мне отправят письмо ночью, она тоже будет вибрировать? У этой штуки есть беззвучный режим?» — пронеслось у меня в голове.

Как только Кассандра удалилась, я поспешила к шкатулке. Внутри лежал аккуратный свиток, перевязанный лентой. Письмо от матери.

В первых же строках она писала, что уже знает о случившемся и считает мою амнезию «ужасной, немыслимой трагедией». Но она, как любящая мать, конечно же, готова «проинструктировать» меня и напомнить обо всем, что я должна знать.

Что ж, это было как нельзя кстати. Я как раз собиралась написать ей сама. Глубоко вздохнув, я развернула пергамент, вглядываясь в изящный почерк в надежде найти хоть какие-то ответы.

Чтение письма оставило на душе лед. Строчка за строчкой я искала хоть каплю материнской заботы, но находила лишь холодный, змеиный расчет. Ни единого вопроса о моем самочувствии. Только приказ: «не твори глупостей, что бы ни происходило».

Мать писала торопливо, будто боялась, что чернила не успеют высохнуть до того, как случится непоправимое. Главное — мой «драгоценный супруг» не должен узнать о моем даре. Любой ценой. Любыми способами.

«Замечательно, что ты и сама не помнишь, — гласило письмо, — значит, не сможешь случайно проболтаться».

Удивительно, что мои слова об амнезии — для нее не горе, а гарантия безопасности. Даже беспокойства нет о том, как ее дочь должна справляться с этой ситуацией.

А дальше — апогей материнской «любви». Все мыслимые и немыслимые проблемы, оказывается, решаются одним — беременностью.

 И неважно, что муж получает отказ на свои вопросы. Я должна «отвлекать его женскими способами».

 От этих слов меня трясло. Такое равнодушие к дочери я не могла понять.

Пальцы сами собой скомкали жесткий пергамент.. Хотелось закричать. Вместо этого я позвала Кассандру, стараясь, чтобы голос звучал ровно и не дрожал.

Ответное письмо, отправленное с ее помощью, было таким же коротким и бесполезным. «Мы обе будем в беде, и граф нам ничем не поможет», — писала мать, будто речь шла о разбитой вазе, а не о моей судьбе.

И татуировка… Да, она знала. Она намеренно уговорила меня сделать ее. Не для защиты. А для того, чтобы после моей смерти никто не смог выяснить каков был мой дар.

Почему она так боялась? Что мой труп раскроет какую-то тайну, которая навредит ей? Не мне, а ей! Боги, да она смотрит на меня как на ходячую проблему, которую нужно вовремя «обезвредить». Она не просто допускала мою смерть, она к ней готовилась.

Эдмур… и тот больше беспокоился. Хотя кто я ему? Временная спутница, гостья в его замке на год. И все же в его действиях было больше человечности, чем в письме родной матери.

Нет. Учитывать ее интересы я больше не собиралась.