Полтора аршина - Александр Фрост
Он открыл его на первом листе.
«Скоблинъ Прохоръ Тимофеевъ, 41 г., крестьянинъ Пензенской губ., Чембарскаго уѣзда».
Тот самый уезд.
Морозов посидел над этим совпадением, потом закрыл дело и убрал.
Совпадение не значило ничего: Чембарский уезд — это семьдесят тысяч душ и полторы сотни деревень.
Но было в этом нечто, от чего он в первый раз за три с половиной года подумал о своей здешней жизни как о чём-то целом.
Он написал в Пензу в тот же день — в губернское правление, в переселенческое управление, в земскую управу и в комитет.
Четыре письма.
Писал он их иначе, чем осенние: теперь у него было то, чего не было прежде, — точная дата, номер наряда и число душ в партии.
Партия в сто сорок человек, отправленная из Смоленска двадцать шестого ноября пятнадцатого года, — это уже не иголка. Такие партии принимались по спискам, расселялись по волостям и числились в отчётности.
И он приписал в каждом письме одно и то же, в конце, отдельной строкой:
«Ежели розыскъ потребуетъ расхода, прошу увѣдомить: я оплачу изъ своихъ».
За три года в этом веке он выучил, что эта фраза работает лучше всякой гербовой бумаги.
Написал он и Лунёву — в тот же вечер, коротко.
Он сообщил, что был в Заречье, что Аграфена Сидоровна умерла своей смертью, что следствия не будет и что вещь он принял на хранение по расписке.
И прибавил одно, ради чего писал:
«Егоръ Фомичъ, Вы сдѣлали всё, какъ мы условились, и сдѣлали хорошо. Вы имъ всё сказали, включая число. Вы три дня чинили имъ замки. Вы не виноваты ни въ чёмъ.
А ежели кто и виноватъ, то я, потому что формулу — говорить „бываетъ худо, а бываетъ и ничего“ — придумалъ я».
А пятое написал в Заречье, Петру Кузьмину, и написал в нём одну вещь, которой не обещал.
«Пётръ Ивановичъ.
Доношу Вамъ, что вещь Вашу я принялъ на храненіе и держу при себѣ. Расписка у Васъ.
А ещё сообщаю, что въ дѣлѣ Вашей матери я болѣе ничего не установлю, и слѣдствія не будетъ, потому что и преступленія не было.
Ежели Вамъ или Вашимъ дѣтямъ понадобится чтобы я подтвердилъ бумагою, что мать Ваша умерла своею смертью и что снохѣ Вашей никакой вины нѣтъ — напишите, и я подтвержу за своею подписью».
Он подписал, запечатал и отдал на почту.
Всего в этот день он отправил девять писем — и, отдавая последнее, поймал себя на подсчёте.
За четыре года в этом веке он написал по своим делам, тем, которых не было в производстве, около двухсот писем.
Из них ответов получил около семидесяти.
Из семидесяти полезных было девять.
Из девяти два переменили всё: письмо смоленского делопроизводителя, лежавшее у него сейчас в кармане, и приписка тобольского урядника про февральскую кражу.
Написал он и в Тюмень — Свищову, для передачи, и написал длинно, на шести страницах.
Он изложил всё: сроки, расстояние, характер болезни, вынос вещи и пятьдесят дней до смерти. Приложил свои шесть правил света, дополненные седьмым — о шести саженях. И в конце написал то, ради чего, в сущности, и садился.
«Гавріилъ Кондратьевичъ, передайте ему слѣдующее.
Я въ мартѣ прошлаго года настоялъ на томъ, чтобы четверымъ вернули выборъ. Онъ согласился.
Изъ четверыхъ: одна вдова продала вещь за четыре рубля, одинъ отказался, одинъ взялъ себѣ и держитъ въ отдаленіи отъ жилья, а четвёртая взяла и черезъ семь мѣсяцевъ слегла и умерла.
Я не пишу этого въ упрёкъ себѣ и не прошу утѣшенія.
Я пишу, чтобы это было записано у него въ тетрадяхъ такъ же, какъ записываются прочіе случаи. Ежели онъ полвѣка ведётъ счётъ — пусть этотъ счётъ будетъ полнымъ.
И припишите, что совѣтъ былъ мой».
Ответ от Свищова пришёл в августе и был короткий.
«Александръ Петровичъ.
Передалъ. Онъ прочёлъ два раза и велѣлъ отвѣтить тебѣ такъ:
„Записано. Тетрадь за 1916 годъ, листъ 41. Противъ имени поставлено: по совѣту А. П. М.
И передайте ему, что за полвѣка онъ первый, кто попросилъ записать свою ошибку въ мою книгу“.
Самъ онъ съ марта не встаётъ. Кранцъ говоритъ — сердце».
А после сел за стол, достал тетрадь и записал последнюю за этот май строчку.
«3 іюня 1916 г. Пенза, Чембарскій уѣздъ.
Она жива.
Стало быть, всё, что я о себѣ рѣшилъ въ мартѣ, надлежитъ рѣшать заново».