Ловелас. Том 6 - Илья Взоров

И тут меня осенило.

Крытый бассейн. Вот что нужно. Сделать в конюшне крытый бассейн — плавать зимой. А если соединить с открытым — пустить между ними протоку, эдакую ленивую речку, по которой можно медленно дрейфовать на надувном круге с бокалом в руке… Уклон на участке вроде есть, как раз вниз к изгороди — вода сама пойдёт. Можно устроить пару искусственных водопадиков, перекаты. А кое-где, по берегам этой речки, — скрытые гроты. Уютные, тенистые, заросшие зеленью укромные уголки, где парочкам так удобно будет уединиться во время больших вечеринок, подальше от чужих глаз…

А еще нормальные водные горки! Сделать их тьфу, полная ерунда. Главное подвести вверх воду и все правильно спланировать, чтобы гостей не выкинуло на поворотах. Да тут весь Голливуд будет тусоваться все лето нон-стоп. А я буду выбирать — кого пускать, а кого нет.

Чёрт возьми, это стоящая идея!

* * *

К редакции мы подъехали, и я сразу понял: денёк будет горячий.

Перед входом снова бурлила толпа. С полсотни человек, не меньше, — с плакатами, что-то выкрикивающие, потрясающие кулаками. А прямо у обочины, чуть ли не перед капотом нашего «Роллс-Ройса», стоял тип в белом балахоне и колпаке с прорезями для глаз — ку-клус-клановец, чёрт бы его побрал, — и, картинно вскинув руку, жёг над головой свежий номер «Ловеласа». Тот самый, с Камиллой на обложке и на развороте. Глянцевые страницы корчились в огне, чернели, осыпались пеплом ему под ноги, а он что-то вопил сквозь свою балахонную прорезь.

Джон Уоллес за рулём аж побагровел.

— Какая мерзость, — процедил он сквозь зубы, и бакенбарды его задрожали от негодования. — Рядиться в простыни и жечь журнал средь бела дня. Прямо нацисты! Куда смотрит полиция, сэр? Это же дикость!

Полиция, надо отдать ей должное, смотрела куда надо — наряд оттеснял толпу от дверей, не давая ей хлынуть внутрь. Я мельком увидел в окне первого этажа звезду трещины — кто-то уже успел запустить камнем.

Уоллес подкатил вплотную к воротам, и тут навстречу шагнул Гвидо, а в руках у него было помповое ружьё. По бокам маячили двое крепких ребят из охраны. Створки распахнулись, мы въехали во внутренний двор.

— Доброе утро, босс, — мрачно мне кивнул Гвидо. — Сегодня жарко.

— Вижу, что жарко, — отозвался я. — Что стряслось-то?

— Окно вон высадили с утра. А заварилось всё после того, как какой-то ихний известный пастор на Юге проклял нас с амвона. И это передали по радио. Назвал «Ловелас» сатанинским листком, развратом и поруганием, призвал всех богобоязненных христиан подняться и потребовать у властей запретить журнал. А если не запретят, то самим… Ну, эти и поднялись. Понаехали.

— Проклял, значит, — хмыкнул я. — С амвона. Ну-ну.

Внутри, в редакции, царила нервозность. Сотрудники жались к окнам, перешёптывались, кто-то был явно напуган — ещё бы, не каждый день под твоими окнами жгут плакаты люди в колпаках. Надо было снова, как в декабре, гасить панику, и гасить немедленно, пока она не расползлась.

Я велел собрать всех в общем зале. Поднялся на пару ступенек лестницы, чтоб видели, и обвёл взглядом притихший коллектив — наборщиков, машинисток, журналистов, художников, девочек из отдела писем.

— Коллеги, — начал я. — Внимательно выслушайте меня. Вы все сейчас в окно поглядываете, и я вижу — кое-кому не по себе. Не стану врать и делать вид, будто ничего не происходит. Происходит. Под нашими дверями стоит толпа и сжигает нашу с вами работу. Какой-то проповедник за тысячу миль отсюда объявил нас исчадием ада.

Я выдержал паузу.

— Но давайте честно. Разве мы не знали, на что идём? Знали. С самого первого номера знали. Когда мы поставили Камиллу на обложку — эту прекрасную девушку, — мы понимали, что кому-то это встанет поперёк горла. Что найдутся люди в дурацких простынях, которые считают, будто цвет кожи определяет, достоин человек быть красивым или нет. Так вот, эти люди сегодня пришли к нам под окна. И знаете, что это значит? Это значит, что мы попали в цель. Что мы задели тот самый гнойник, который давно пора было вскрыть.

По залу прошёл гул — уже не испуганный, а другой, согласный.

— Тот, кто прячет лицо под колпаком, — он боится. Боится нас, боится перемен, боится завтрашнего дня. А мы с вами лица не прячем. Мы делаем красивый, честный, смелый журнал, и мы будем его делать дальше — что бы там ни жгли у нас на пороге. Потому что за нами — будущее, а за ними — только пепел и страх. Они жгут бумагу. А идею не сожжёшь.

Кто-то захлопал, потом ещё, и вот уже хлопал весь зал.

— Сплотимся, — сказал я, перекрывая аплодисменты. — Мы команда. Мы вместе. И мы не отступим ни на шаг. А в следующий, мартовский номер — я дам колонку и будет она называться… — я на секунду задумался, — «Скажи свободе „да!“». Вот её суть, слушайте.

Мы живём в стране, которая на каждом долларе пишет гордые слова о свободе. Но что это такое? Свобода — это не только право голосовать и молиться, как тебе вздумается. Это право быть собой. Право любить, кого любишь. Право видеть прекрасное там, где оно есть, — и не спрашивать дозволения у людей в балахонах. Когда кто-то жжёт журнал за то, что на обложке женщина не того цвета, который ему по нраву, — он жжёт не глянцевую бумагу. Он жжёт ту самую свободу, что записана в нашей Конституции. И каждый раз, когда мы молчим и отводим глаза, — мы позволяем ей гореть. Так вот, «Ловелас» молчать не будет. Мы говорим свободе «да». Да — красоте без границ. Да — смелости. Да — человеку, любому человеку, каким бы его ни создала природа. А страху, ханжеству и колпакам — твёрдое, окончательное «нет».

Зал загудел уже в полную силу, кто-то выкрикнул «верно!», девочки из отдела писем захлопали в ладоши. Я видел — лица посветлели, спины распрямились. Страх ушёл, на его место пришёл тот самый кураж, без которого хорошего журнала не сделаешь. Накачал. Теперь будут работать злее и веселее.

Спустившись, я поманил за собой Хью и Аарона, и мы прошли ко мне в кабинет,