Мёртвые едоки - Александр Фрост

К весне двадцатого года город вышел из тифа, и стало видно, сколько его осталось.

Считать начали в марте.

Морозов, которому по должности полагалось знать состав населения, получил первые цифры в апреле и переписал их себе.

В городе числилось шестьдесят семь тысяч жителей.

В ноябре девятнадцатого было около двухсот.

Разница уходила в три стороны: часть ушла на восток с отступавшими, часть разъехалась по деревням, а часть лежала на кладбищах и за городом, в местах, которых на плане не значилось.

Сколько именно в третьей части — не знал никто.

По позднейшим подсчётам выходило около шестидесяти тысяч.

Морозов записал эту цифру в апреле со слов санитарного врача и приписал:

«Городъ потерялъ за зиму столько людей, сколько въ нёмъ жило въ 1917 году.

И сіе не война, не голодъ и не разстрѣлы, а вошь».

Новый порядок устанавливался быстро и не так, как предыдущие три.

Прежние власти приходили и принимали город как он есть.

Эта его переустраивала.

За первые полгода Морозов, ходивший по городу по службе, увидел следующее.

Национализировали: банки, мельницы, склады, типографии, кинематографы, гостиницы, бани и все предприятия, где работало больше пяти человек.

Ввели трудовую повинность — сперва на уборку города, после на дрова и на разгрузку.

Отменили торговлю: частные лавки закрыли, а вместо них учредили распределители, в которых по карточкам выдавали паёк.

Деньги обесценились до того, что жалованье стали платить пайком, и Морозов в двадцатом году получал за службу: восемнадцать фунтов муки, два фунта соли, фунт масла и — иногда — мыло.

И начали уплотнять.

Уплотнение объяснялось просто: в городе, где жильё считалось по саженям на душу, всякий, у кого было больше нормы, обязан был впустить.

Норма была шестнадцать квадратных аршин на человека.

Дом на Владимировской попадал под это первым делом, и Морозов понял это в феврале, как только прочёл постановление.

Он разобрал положение так, как разбирал всякое дело: выписал, чем дом опасен.

Первое: он большой и стоит на виду.

Второе: он числится за частным лицом — за мещанином Свищовым, шестидесяти восьми лет, который по нынешним понятиям был владельцем.

Третье: в нём живут девять человек, из которых восемь не работают нигде, потому что работать не могут, и объяснить это при проверке нечем.

И четвёртое, о чём знали трое: под кладовой при конюшне лежат в подполе тридцать четыре предмета.

Всякое из четырёх по отдельности было терпимо.

Вместе они складывались в то, что в двадцатом году называлось одним словом.

Гнездо.

Дом был большой: два этажа, четырнадцать комнат, двор, конюшня, амбар.

Жило в нём к двадцатому году девять человек: восемь из тех, кого когда-то собрали, и Лунёв.

По норме им полагалось на девятерых сто сорок четыре аршина.

В доме было втрое больше.

Значит, уплотнение.

Значит, в дом вселят человек двадцать — тридцать.

Значит, во дворе, в конюшне и в кладовой станут ходить чужие люди.

Морозов приехал на Владимировскую двадцатого февраля и собрал всех, кто мог говорить: Свищова, Лунёва, Зырянова и Марью Тимофеевну.

Собрались в общей комнате, при лампе, и Морозов, оглядев их, отметил про себя, во что превратился за одиннадцать лет дом, собранный покойным.

Свищову шестьдесят восемь. Он ходит с палкой с зимы и слышит хуже.

Зырянову сорок пять, и он единственный, кто в этом доме зарабатывает.

Марье Тимофеевне шестьдесят семь, при ней внук пятнадцати лет, который с весны работает на дровяном складе.

Лунёву сорок девять.

Наталье Ивановне сорок два.

Сёстрам из Саратовской губернии пятьдесят и пятьдесят три.

Молодому парню, привезённому в тринадцатом году двадцати трёх лет, теперь тридцать.

И Устинья, которой никто не знал лет.

Девять человек, из которых шестеро видели свет и о которых во всём городе знали правду трое.

Он изложил положение по пунктам.

— Дом уплотнят. Не в этом месяце, так в следующем. Это не чей-то произвол, а общий порядок: в городе негде жить.

— И что делать? — сказал Свищов.

— Уплотниться самим, — сказал Морозов.

Он объяснил.

Дом принадлежит, по бумагам, мещанину Свищову Г. К. Этого не переменить, и скрывать не нужно.

Но есть разница между тем, когда вселяют, и тем, когда впускают.

— Ежели придёт комиссия и вселит, — сказал Морозов, — вселят кого угодно и сколько угодно, и мы не будем знать, кто у нас живёт.

— А ежели сами?

— А ежели мы сами подадим заявление и попросим вселить, мы получим право сказать, кого именно, — сказал Морозов. — И, что важнее, займём комнаты прежде, чем их займут за нас.

Спорили два вечера, и спорил в основном Зырянов, которому не хотелось пускать чужих.

Решили по-морозовски.

В марте в дом на Владимировской вселили двадцать два человека — по заявлению самих жильцов, с указанием, кого просят.

Просили: три семьи рабочих с мельницы, знакомых Гурьеву; семью фельдшера из городской больницы; и четверых одиноких, из тех, кого Мария Игнатьевна знала по беженской части и за кого могла поручиться.

Дом стал общежитием на тридцать один человек.

А кладовую при конюшне Морозов освободил в феврале, до всего.

Он сделал это сам, в три ночи, вдвоём со Свищовым.

Тридцать четыре предмета вынули из подпола, переложили в два ящика и вывезли.

Куда — знали трое: он, Свищов и Лунёв.

Он перебрал прежде четыре места и все четыре отверг.

Оставить в доме — нельзя: уплотнение.

Отдать в отдел, в шкаф вещественных доказательств, — нельзя: всякая вещь в шкафу числится по делу, а дела нет.

Зарыть за городом — нельзя по двум причинам: земля мёрзлая до апреля, а к апрелю, по его расчёту, в городе начнётся то, что и началось, — учёт всего, что можно учесть.

И четвёртое, о чём он думал дольше всего: раздать.

Разложить по одному предмету у девяти человек, живущих в доме, и у себя.

Он отверг и это — и записал, отчего:

«Порознь они дѣйствуютъ. Вмѣстѣ не дѣйствуютъ.

Раздать девять предметовъ девяти человѣкамъ значитъ убить девятерыхъ въ теченіе года, и я сіе знаю точнѣе, чѣмъ что-либо иное въ этомъ дѣлѣ».

Место Морозов выбирал неделю и выбрал по четырём условиям, которые записал:

«1. Мѣсто, гдѣ не бываетъ чужихъ.

2. Гдѣ никто не станетъ копать.

3. Гдѣ есть человѣкъ, который туда ходитъ по дѣлу и никому не кажется страннымъ.