Новые опасные видения - Харлан Эллисон

– Где все ваши? – спросил он с неформальным тоном.

Я снова перевела его слова и присмотрелась к лицам в комнате; Лидия смутилась (как обычно), Спет прищурилась из-за каких-то своих дьявольских планов, Кэти побелела.

– Это Пора, – ответила я.

Понимания в его взгляде не прибавилось.

– Пора, – повторила я. – Забыли? У вас остались архивы? На Поре была чума.

На его лице появился вежливый интерес. Головы повернулись в конец кухни, и я заметила местного делегата Парламента профессий; к утру на всех городских собраниях, на всех окружных советах будет аншлаг.

– Чума? – переспросил он. – Весьма прискорбно.

– Да, – сказала я. – Весьма прискорбно. Мы потеряли половину населения за поколение.

Это его достаточно впечатлило.

– Поре еще повезло, – продолжила я. – У нас изначально был большой генофонд, нас сюда отбирали за высокий интеллект, у нас остались высокие технологии и немалая численность населения, в котором каждый взрослый – два-три эксперта в одном. Почва здесь плодородная. Климат, к счастью, благоприятный. Теперь нас тридцать миллионов. Промышленность развивается на всех парах – понимаете? – дайте нам семьдесят лет, и у нас будет не просто один настоящий город, а множество промышленных центров, полноценных профессий, радистов, машинистов, дайте нам семьдесят лет – и всем не придется проводить три четверти жизни в поле. – И я попыталась объяснить, как трудно выживать, когда художники могут работать на полную ставку только в старости, когда так мало, очень-очень мало тех, у кого есть свободное время, как я с Кэти. Попыталась заодно описать наше правительство: две палаты, разделенные по профессиям и по географии; рассказала, что проблемы, слишком масштабные для отдельных поселений, решают наши окружные советы. И что контроль численности населения – это не политический вопрос пока что, но дайте срок – и будет. Сейчас у нас непростой период истории; дайте срок. Ни к чему жертвовать уровнем жизни ради безумной гонки за индустриализацией. Пусть все идет своим чередом. Дайте срок.

– Где все ваши? – повторил этот мономаньяк.

Тогда я поняла, что он имел в виду конкретно мужчин, что он придавал «всем вашим» значение, которого на Поре нет уже шесть веков.

– Вымерли, – ответила я. – Тридцать поколений назад.

Его будто бердышом приложили. Он с трудом перевел дыхание. Он словно хотел вскочить со стула; приложил руку к груди; озирался со странной смесью благоговения и сентиментальной нежности. Наконец произнес, торжественно и искренне:

– Это большая трагедия.

Я подождала, не вполне понимая.

– Да, – продолжил он, снова переведя дыхание со своей странной улыбкой – этой улыбкой взрослого для ребенка, которая намекает, будто что-то скрыто и сейчас под крики ликования и радости раскроется, – это большая трагедия. Но она в прошлом. – И вновь он оглядел нас со странным уважением. Будто мы инвалиды какие.

– А вы удивительно хорошо адаптировались, – сказал он.

– К чему? – уточнила я. На его лице мелькнуло замешательство. На его лице мелькнула глупость. Наконец он произнес:

– На моей родине женщины не одеваются так просто.

– Как вы? – спросила я. – Как невеста? – Ведь все четверо были одеты в серебро с головы до ног. В жизни не видела ничего нелепее. Он словно хотел ответить, потом, видимо, передумал; снова посмеялся. Со странным восторгом – будто мы какие-то чудесные дети, будто он нам делает огромное одолжение, – он сделал неровный вдох и заявил:

– Что ж, теперь мы здесь.

Я посмотрела на Спет, Спет – на Лидию, Лидия – на Амалию, главу местного городского собрания. Амалия посмотрела уж не знаю на кого. У меня пересохло горло. Терпеть не могу местное пиво, которое фермеры хлещут, будто у них иридиевые глотки, но все равно забрала его у Амалии (это ее велосипед мы видели на улице) и выпила залпом. Мы здесь надолго.

– Да, теперь вы здесь,– сказала я и улыбнулась (чувствуя себя дурочкой), и всерьез задумалась, вдруг разум земных мужчин работает не так, как у земных женщин, но так быть не могло, тогда бы человеческий род давным-давно вымер. К тому времени радио уже разнесло новости по всей планете, и нам доставили другую переводчицу с русского, из Варны; я решила удалиться, когда мужчина пустил по кругу фотографии своей жены, больше напоминавшей жрицу какого-то эзотерического культа. Он хотел расспросить Юки, и я утащила дочь в заднюю комнату, несмотря на все ее горячие возражения, а сама вышла на переднюю веранду. Когда я уходила, Лидия объясняла разницу между партеногенезом (а это так просто, что может практиковать любой) и тем, что делаем мы, – слиянием яйцеклеток. Вот почему дочь Кэти похожа на меня. Лидия перешла к Процессу Ански и к Кэти Ански, нашей гениальной полиматке и пра-пра-не-знаю-сколько-еще-раз-прабабушке моей собственной Катарины.

Тихо щелкал сам себе передатчик Морзе в надворной постройке: флиртовали и делились анекдотами радистки.

На веранде был мужчина. Другой высокий мужчина. Я недолго за ним наблюдала – умею двигаться бесшумно, если захочу, – а когда позволила себя заметить, он сразу перестал разговаривать с приборчиком, висевшим у него на шее. Потом спросил на превосходном русском:

– Вы знали, что на Земле восстановили половое равенство?

– Значит, это вы настоящий, – сказала я, – да? А тот второй – для ширмы.

Какое это было облегчение наконец все прояснить. Он дружелюбно кивнул.

– Мы не очень умный народ, – сказал он. – В последние века перенесли слишком много генетического ущерба. Радиация. Наркотики. Нас бы выручили гены Поры, Дженет.

Незнакомцы не называют незнакомцев по именам.

– Мы можем дать столько клеток, что вы в них утонете, – сказала я. – Выводите свои.

Он улыбнулся.

– Но мы так не хотим.

За его спиной я заметила, как в квадрате света – в сетчатой двери – показалась Кэти. Он продолжал, тихо и учтиво; кажется, без насмешки, но с самоуверенностью человека, у которого всегда хватало денег и сил с избытком, который не представляет себе жизнь второго класса или в провинции. Что довольно странно, потому что вчера я бы сказала, что это все относится ко мне.

– Я разговариваю с тобой, Дженет, – начал он, – потому что подозреваю, что у тебя здесь больше влияния на народ, чем у кого угодно еще. Ты не хуже меня знаешь, что у партогенетической культуры хватает недостатков, и мы не хотим – по возможности – использовать вас для подобного. Прошу прощения; мне не стоило говорить «использовать». Но вы же должны понимать, что у вас противоестественное общество.

– А человечество вообще противоестественно, – произнесла Кэти. С моим ружьем под левой мышкой. Ее шелковистая макушка едва достает мне до ключицы, но она тверда как сталь; мужчина сдвинулся – снова с тем странным улыбчивым почтением (которое его коллега мне показал, но он – нет), – и ружье тут же легло в руку Кэти с таким видом, будто она стреляла всю жизнь.

– Согласен, – ответил он. – Человечество противоестественно. Мне ли