Новые опасные видения - Харлан Эллисон

Предисловие «Переменчивая Ламия»

Никогда не был в Англии (страстно желаю) и поэтому никогда не встречался с М. (Майклом) Джоном Харрисоном. В дальнейшем я не буду беспокоить вас догадками или пустыми разговорами о Майке, за исключением того, что он пишет прекрасные истории, отличающиеся большой силой, чуткостью и эффектом, не говоря уже о некоторых из самых дружелюбных писем, какие только может себе представить редактор. В этом году я собираюсь в Англию впервые,– тем самым заставив Муркока, Браннера и Олдисса пожалеть, что они меня приглашали,– и заодно обязательно постараюсь встретиться с Майком Харрисоном. А для тех из вас, кого заботит отсутствие эллисоновской точки зрения на этого автора – вот вместе с конвертом с моим адресом и маркой, присланным мне через Doubleday около 1973 года на мою просьбу о точной подноготной Харрисона, славная печатная вставка для данного томика.

Не задерживаемся, ребятки, вот и сам Харрисон:

«Родился 25 лет назад в Регби, где обучаются дети аристократов. Больше туда никто не ездит. Но меня невероятно криворуко обучали в натуральном мясокомбинате, а не в школе, где подростка не меньше чем за восемь лет гарантированно превращали в химика-исследователя с очками в роговой оправе. Там-то аристократы не учились. Я эту школу презирал. Я был неудачником. Я недолго работал с лошадьми в конюшне охотников на лис, где узнал, что в сельской Англии все еще действует феодальная система – и Новому Крестьянству она нравится. А может, это все то же Старое Крестьянство, которое еще не пришло в себя после открытия, что земля круглая и уже осточертела Иисусу. Еще меньше времени я провел в педагогическом колледже, где узнал, что 90 процентов всех преподавателей посвящают себя производству опрятных коротковолосых счетных машин из детского сырья. Наконец мне опостылел этот глянцевый образовательный конвейер, и я приехал в Лондон, заодно лишив колледж их лучшей студентки. С тех пор я здесь, учусь писать и все больше голодаю.

Начал писать в шестнадцать, когда черкал завуалированные сексуальные аллегории, ни разу не допускавшиеся в школьный журнал. Мой первый рассказ вышел в 1961-м; не скажу, где, потому что стыдно. За рассказ. Не могу сказать, в каком направлении двигаюсь, потому что сам еще не знаю».

Переменчивая Ламия

М. Джон Харрисон

Сожжение происходит на следующий день, на аметистово-изумрудной подъемной платформе, плывущей высоко в сером ветреном воздухе. Стянувшаяся толпа во всем разнопестрии Счастливого дня: желтые панталоны, самоцветы, огненно-красные сари, – ревет и шепчет; море смеха, когда от аляповатого костра начинает валить маслянистый дым. Биркина Грифа и Ламию, женщину без кожи, все это забавляет, но не впечатляет.

– В Помпеях меня сжигали в платье с драгоценными камнями. Да уж, эта чернь много упустила, затерявшись на столько веков в пуританстве. – Поблескивают ее вставные зубы, пульсируют ее красивые артерии. Биркин Гриф оглядывает ее снисходительно: без кожи она не обнаженная, а голая – голая больше, чем женщина, лишь сбросившая одежды. Он впитывает каждую ее телесную функцию единственным глазом, по-пиратски.

– Твоя правда, – говорит он. – Но лучше всего была Гоморра, вот где сожжение удалось на славу.

Она смеется – и ее смех тоже гол. Искры прыскают с инкрустированной платформы под довольный рев толпы. Биркин Гриф шлепает себя по титановому бедру от удовольствия.

– Жанна Д’Арк, – говорит женщина без кожи.

– Хиросима, – парирует он.

– Вирджил Гриссом[235], – посмеивается она.

– Бухенвальд, – бормочет Биркин Гриф.

Затерявшись в приятных воспоминаниях, они, два древних возлюбленных, наблюдают за платформой с ее грузом – горящим императором; он – одряхлевший от разврата, она – помолодевшая от того же. Из давки вырывается охмелевшая женщина, ее голова в драгоценных камнях от макушки до лба.

– Упс!

– И в самом деле, мадам, – вторит Биркин Гриф, вечный повеса. – А вы, часом, не были в Нагасаки весной? Я не мог вас там видеть?

Хмельная женщина щурится.

– Как-как? Можно по буквам, детка?

Биркин Гриф пялится на нее единственным глазом.

– В-И-Н-А, – намекает он.

Бескожая Ламия капризно шмыгает и сует ему локтем под ребра.

– Зачем мы здесь? Зачем мы здесь вообще, здесь совсем не то. У нас свидание в «Калифорниуме».

Они оставляют толчею волноваться и потеть. Платформа опускается, чтобы поднять на борт свиту блудниц горящего императора. Биркин Гриф правдоподобно хромает; его бескожая спутница – квинтэссенция ветхой наготы: вставные зубы и самоцветные брови – ее легкая уступка моде.

ПАУЗА ПЕРВОЙ ДОРОЖКИ.

Добро пожаловать в хромово-пластмассовое лоно бистро «Калифорниум», излюбленную забегаловку и кабачок, дорогой сердцу всех интеллектуальных пародий и художественных подражаний роскошного города.

Узрите: там Кристодул, слепой художник; за ухом – кисть, обмакнутая в кошениль. Он прислушивается к цвету своей негритянки – Шармян, с грудями в ритуальных шрамах. А вот и Адольф Эйблсон (младший), припадочный поэт Вирикониума. Узрите, с каким металлическим пылом его хромированная рука сжимает карандаш, как кивает голова под действием какого-то изогнутого спуска в шее. А здесь: здесь, за этим столиком, жаждущий голодных снегов; здесь Дзиро-сан, лютнист-гермафродит – заточенный в своей башне одиночества, отделенный обвинением в измене госпожой Сенг, обладательницей ляпис-лазоревых очей, вырезанных – да что там (нет-нет-нет), выгравированных в бронзовом загаре.

Входят Биркин Гриф и Ламия, его бескожая возлюбленная. Садятся за стол из прозрачного розового стекла, многозначительно подмигивают и кивают товарищам-по-знаниям. В бистро «Калифорниум» слабо просачивается шепот толпы на Сожжении – мягкие хлопушки звука. Кристодул окрашивает их в черное, запоминает на будущее. Хромированный поэт строчит – а записав, переходит к новой теме. Лишь наш лютнист глух, ведь он – загоревший на солнце – погружен в свою голову, полную снега.

– Чаю?

С улыбкой они наливают чай из позолоченного фарфора.

– Вас сопровожу я.

Биркин Гриф поднимает взгляд. Этому голосу принадлежит толстое потное лицо, смутно серое. На лице с творческой, но негеометрической точностью расположены маленькие губки бантиком в попытке лучить улыбку. Сразу ясно, что эти губки присущи подобному лицу, но не улыбка. Затем лиловые раскосые глаза; ни бровей, ни волос. Еще голосу принадлежит тело: в форме груши, в костюме сливового цвета, весьма упитанное. Сливовый костюм разрезан так, что обнажено хирургическое окошко в животе. За окошком творится любопытное.

Этот голос – вместе со своим телом, – есть суть всякого борделя и блуда вселенной: голос славного, бессмертного и галактического сутенера; наивысший в зазывах плоти, потехи и плотоядности.

– Друг мой,– произносит Биркин Гриф.– Mon ami[236]: мы не виделись раньше? Бардак в Александрии? Стамбуле? Бирмингеме? Нет?

Новоприбывший скромно улыбается.

– Быть может… ах, но то было тысячелетие назад, с тех пор мы развивались, стали… цивилизованными. – Он пожимает плечами.

– Разве это важно? – спрашивает Биркин Гриф.

– Ничто не важно, мой пиратский друг: но не в