Новые опасные видения - Харлан Эллисон

– Значит, либо я подчиняюсь, либо меня посадят за непредумышленное?

– Вот теперь дошло. – Стоунер потянулся к столу, взял ключ от наручников Лукаса.

В студию поднялись только они трое. Два коротко стриженных мужика с видом немецких овчарок остались ждать внизу, еще двое – снаружи. Уже начинался следующий день.

Си Ди Осборн вышла на середину студии, упершись руками в бока, и мрачно огляделась. Вся студия – пятнадцать на двадцать, занимала второй этаж коттеджа Лукаса. Старая, деревянная, темная. Воняло электролитами и жареным луком. Бардак. Всю дальнюю треть помещения более-менее занимала аппаратура Болджера, которая бросалась ей в глаза, как бриллиант в унитазе. Лукас, его мир, его манеры – все это она ненавидела всей душой. И он это знал.

В шаге от нее о том же думал Лукас, скрестив руки на груди. И она это знала.

Пол Стоунер, время от времени увлекавшийся абстракциями, представлял этих двоих как искусство против науки, огонь против воды, все против всего остального. От этого он чувствовал себя не в своей тарелке. Скорей бы уже закончить.

– Ладно. «Нереида». – Лукас ушел в конец студии, выбрал коробку для шляп из двух десятков таких же, перенес к резервуару, открыл. Достал проектор и установил на место.

Потом подошел к пульту, включил, они подождали, пока все разогреется. Через две-три минуты в резервуаре проявилась «Нереида».

– Гальванизировать?

– Нет, спасибо. Этого достаточно. Пока что. Спасибо.

Лукас отошел подальше, не лицо – камень. Церэушник присел на верстаке напротив. Си Ди работала.

В студии не было громко тикающих часов, так что, видимо, Лукас их себе воображал. Время, еще время. Он чувствовал себя пациентом под скальпелем. Она даже напоминала врача, склонившись над голорезервуаром со своими оптическим микрометром, измеряя «Нереиду». А «Нереида» – это он сам. Он представил, как она бесстрастно своим микрометром измеряет его ногти, взвешивает грязь из-под них, узнает о нем больше, чем знал – или когда-либо узнает – он сам.

В студии не было громко тикающих часов, так что Си Ди грешила на свой пульс. Она чувствовала себя вором. Школьницей, списывающей чужую домашку. На глазах у него. Она напоминала себе, что животное ограбить нельзя, но это не работало.

И не только это. Уже измеряя голограмму, она поняла, что этого будет мало. Да, она может повторить эту конкретную форму, пусть даже такую сложную. Теперь она видела все внутренние изгибы, вычислила исходную геометрию. Но все это выглядело так случайно. Она сомневалась, что вычленит какие-нибудь корреляции.

После четырех страниц заметок и измерений она уже не сомневалась, а знала.

– Пол?

– А? – Он подошел, разминая затекшую ногу.

– Ничего не получится. Я знаю, «что», но не знаю, «как». Я должна увидеть его за работой.

Лукас рассмеялся; смех отдался по студии. Значит, его все-таки нельзя свести к какой-то там перфокарте. И почему-то он сомневался, что этой тощей поможет и наблюдение за ним в процессе. Поэтому, когда Стоунер попросил его, он согласился. А не стоило.

Лукас сидел в кожаном кресле, лицом к резервуару, с микрофоном в руке, вокодером на коленях. От него шел провод к устройству обработки голоса, занимавшему всю стену.

– Э-э-эй… – пропел, не сказал, и в резервуаре Болджера заплясала пелена пламени. Он усмехнулся. – Просто разогреваюсь. – Слова замерцали по резервуару, как пузырьки в анимированной вывеске пива.

– Кру-у-у-уг, – дал он кодовое слово. Получил сферу. Затем: – Утро-о-оба, – и сфера стала вялой и полой. – Нужны крылья. Крылья, как… ру-у-у-уки, которые… плоские. Сечешь? Резер, сечешь, а? – Слабый зеленый свет. – Ладно. Крыл-лья. Хорошо. А теперь – бо-ольшие кры-ылья. Кл-е-ве-ер, внизу. И… черт. – Он дождался зеленого света. – И пове-ерни направо. И… еще поворот налево.

Резервуар разогревался, зеленый свет вспыхивал чуть ли не сразу, как слова срывались с его уст. Внутри рос тотем из уродств – трехмерные каракули. Они становились все сложнее и сложнее, гротескнее и гротескнее. И больше. Вот отросли руки и ноги – человек-сосиска из маленьких деталек и фигур.

Смотреть было больно. Лукас наверняка отвел на образ тридцать процентов объема резервуара. А это много света, много энергии. Сияние резало глаза. В студии становилось жарковато. Ускорились кулеры резервуара.

Он продолжал, слова поступали быстрее и быстрее. Одни пелись, другие говорились, третьи шептались. Он потел – заметно для Стоунера и женщины. В студии запахло – изоляцией, старым деревянным домом, едой, Питером Лукасом.

Он тараторил. Так можно спалить предохранители и потерять всю работу. Они не знали, но Лукас уже давно подвел дополнительную охладительную систему.

Он прервался. В сиянии чудовищной формы форм предстало его фанатичное лицо: глаза распахнуты, губы приоткрыты, прижаты вплотную к микрофону. Он придвинулся на кресле вперед. Затем произнес:

– А-а-а те-е-пер-р-ь… – И вырвался из кресла.

Подскочил к резервуару, уставился в сияние.

– Этот пузырь убрать, – бормотал он в микрофон, – на верхней левой конечности. Только пузырь. Под ним… там что-то есть. Но оно пока спрятано. Затем убери следующий. Сделай его легче, легче. Выровняй то, что между, и сохрани тот выверт – это, наверное, ее рука. Ее рука. Но сделай легче. Просто от точки до точки… – И он не замолкал.

Си Ди наблюдала как завороженная. Это была скульптура – искусство отсекать лишнее. До этого Лукас лишь готовил сырье. Все решалось теперь. Но уже сама мысль об «отсечении» затмевала то, что он делал. Это как производная, думала Си Ди, – разве это не физический эквивалент математической производной?

Извивы разглаживались под его руками, под его просьбами выровняться, разоблачиться, стать легче. Часы приходили и уходили.

Он изводился перед резервуаром: глаза остекленевшие, одежда промокла от пота до нитки. Она была рядом, слушая, наблюдая. Пол Стоунер стоял в стороне, чувствуя тошноту, испуг перед тем, что происходит. Форма в резервуаре – это была Си Ди Осборн.

Питер Лукас потерял сознание в полпятого. Его глаза так воспалились и пересохли, что веки не закрывались до конца. Кончик носа покрылся волдырями. На губах запеклась кровь – из горла, не замолкавшего восемь часов подряд.

Пока Пол Стоунер откачивал художника, Си Ди Осборн добавила в дозатор резервуара тридцать фунтов электролитического никеля, создавая вечную версию своего изваяния. Она старалась на это не смотреть. Хоть до этого и наблюдала часами, как оно проявляется, старалась не смотреть.

Это было самое прекрасное, что она видела. Это вызывало странные мысли о Боге и математике. Си Ди Осборн была Мадонной, но в руках держала не Христа, а бездну. Она понимала, что это значит, но ей было все равно. Ее сокрушило, но ей было все равно. Она уже никогда не будет прежней, но это не имело значения. Потому что Си Ди Осборн узнала, «как». Узнала, как он это делал.

Пол Стоунер разбудил Лукаса около девяти и предложил кривоватый сэндвич.

– И так каждый раз? – спросил он.

– Да. –