Зона Златовласки. Любовь не по уставу - Асоль Ари

прислала мне ту сухую, официальную отставку ради какого-то мужчины на периферийной станции, которого знала всего две недели... Для меня это было не просто потерей ценного специалиста. Это было предательством. Пробоиной в самой прочной броне. Мои инстинкты подвели меня. И тогда я поклялся себе, что больше никогда, ни при каких обстоятельствах не пущу в свой ближний круг никого из экипажа. Люди слишком непостоянны. Никаких привязанностей, никаких эмоций, только жесткий протокол и дистанция. Это безопасно. Это эффективно.

— А потом появилась я, — прошептала я, чувствуя, как сжимается горло от понимания того, какую стену мне пришлось пробивать все эти недели.

— А потом появилась ты, — он вдруг глухо, бархатно рассмеялся, и этот низкий звук приятной вибрацией отдался у меня в позвоночнике. — Девчонка с волосами цвета урагана с Альдебарана Б, которая с первого же дня смотрела на меня с немыслимой дерзостью. Которая смела спорить с адмиралом из-за углов вхождения шаттла в атмосферу, которая падала мне на руки в рубке, нарушая гравитацию и пульс, и которая категорически, до зубного скрежета отказывалась ломаться под моим давлением. Ты разрушила мою безупречную, выстраиваемую годами систему защиты ровно за две недели.

Он аккуратно, но властно повернул меня к себе в коконе плаща, заставляя посмотреть прямо в его глаза. В темноте каменного мешка его расширенные зрачки казались двумя острыми осколками звездного света.

— Я придирался к тебе не потому, что ты была в чем-то хуже Локос, Ами. Нет. Я придирался к тебе, потому что с первой же нашей встречи на мостике я безошибочно понял: ты смертельно опасна для меня. Ты заставляла меня чувствовать. Заставляла сомневаться. Заставляла хотеть тебя защищать. А я отчаянно, как трус, пытался заставить тебя сдаться, подать рапорт о переводе и уйти, пока ты не успела стать для меня всем.

У меня перехватило дыхание. Идеальная логика адмирала Тар-Эна наконец-то сложилась в единый, пронзительный пазл. Слезы, горячие и совершенно непрошеные, подступили к глазам, обжигая холодные щеки.

— У вас крайне скверные и неэффективные методы отпугивания, адмирал, — прошептала я дрожащим голосом, поднимая руку и кончиками пальцев нежно касаясь его колючей, заросшей щеки. — Потому что я оказалась гораздо упрямее, чем кажусь на первый взгляд.

— Я заметил, — его голос упал, став бархатным, хриплым и невероятно интимным. — И я бесконечно благодарен всем звездам Содружества за твое невыносимое упрямство.

Он наклонился, сокращая последние миллиметры между нами, и поцеловал меня. И в этом поцелуе, посреди ледяной, воющей ночи, на краю базальтовой пропасти, на планете, которая методично пыталась нас убить, не было ни единого грамма холода. Было только обжигающее, сметающее всё на своем пути тепло. В нем было абсолютное признание своих слабостей, сдача всех позиций и железобетонная, отчаянная уверенность друг в друге.

Я отвечала ему, вплетая пальцы в его волосы, забыв о холоде, о Вереске, о флоте и об уставе. До самого бледного рассвета мы больше не произнесли ни слова. Но в этой темноте, согретые общим дыханием, нам больше и не нужны были слова.

Утро тринадцатого дня на Вереске началось с удивительного, почти парадоксального открытия: я проснулась от холода, который больше не казался мне смертельным.

В узкой, продуваемой всеми ветрами расщелине, где мы провели эту бесконечную ночь, безжалостно гулял сквозняк, выдувая остатки тепла. Но своей спиной я ощущала ровный, мощный, обжигающий жар терианского тела. Каэр спал. Его дыхание, согревавшее мою макушку и шевелящее темные пряди, было глубоким и размеренным.

Я лежала с открытыми глазами, вслушиваясь в завывание ветра, и понимала, что мир вокруг нас изменился навсегда. После той пронзительной откровенности во тьме, после признаний, которые с оглушительным треском разрушили последние бастионы устава Содружества, между нами не осталось ни капли фальши. Не осталось уловок, попыток держать лицо или играть в идеального командира и дерзкую подчиненную. Только абсолютная, пугающая, сдирающая кожу обнаженность чувств и ясное, спокойное понимание того, что если мы умрем на этих черных камнях, то хотя бы сделаем это честно. Без сожалений о несказанном.

Я осторожно пошевелилась, стараясь не разбудить его, пытаясь высвободить затекшую, онемевшую от неудобной позы левую ногу. Тяжелая рука Каэра, лежавшая на моей талии, мгновенно напряглась. Рефлексы хищника сработали быстрее сознания: он инстинктивно, собственнически прижал меня ближе к себе, словно защищая от невидимой угрозы.

— Я не пытаюсь сбежать, адмирал, — прошептала я в полумрак, чуть повернув голову. — Просто у меня сейчас начнется некроз тканей от нарушения кровообращения. Ваша рука весит как гравитационный якорь.

— Доброе утро, — его голос, хриплый, низкий, вибрирующий после сна, отдался у меня прямо между лопаток, пуская по позвоночнику приятную дрожь. Он медленно разжал объятия, неохотно позволяя мне сесть, но не убрал ладонь с моего бедра. — Как ты?

— Грязная, отчаянно голодная, уставшая до состояния зомби, — я потянулась, морщась от того, как жалко хрустят задеревенелые суставы. — И абсолютно, безнадежно счастливая от того факта, что нас этой ночью никто не съел. А вы?

Он сел рядом, привычно скрипнув зубами от боли в боку, и провел рукой по отросшей темной щетине.

— Био-гель и твой зловонный мох сделали свое дело. Жара больше нет. Инфекция отступает.

Каэр посмотрел на меня. В неверном, сером, безрадостном свете рассвета его глаза казались совсем темными. В этом взгляде больше не было ни капли вчерашней неловкости или попыток спрятаться за броней. Только плотная, осязаемая уверенность взрослого мужчины, который принял окончательное решение и больше не собирается от него отступать.

— Нам нужно идти, — прагматично сказал он, прерывая затянувшуюся тишину, поднимаясь на ноги и подавая мне здоровую левую руку. Его хватка была крепкой и теплой. — Если мы хотим, чтобы спасательный маяк пробил электромагнитный фон низин, нам нужно подняться на самую высокую точку этого плато. И желательно до того, как начнется следующий шторм. Небо мне категорически не нравится.

Базальтовое плато Вереска было местом, где планета, казалось, окончательно потеряла всякий интерес к биологической жизни и решила с размахом поэкспериментировать с агрессивной геологией. Это не была ровная, удобная для ходьбы площадка. Это был настоящий хаос из черных, застывших миллионы лет назад волн лавы. Рельеф был изрезан глубокими, слепыми трещинами и густо усеян острыми, как хирургические скальпели, осколками вулканического стекла и обсидиана. Растительность здесь была жалкой и скудной — лишь редкие, жесткие, похожие на мотки ржавой стальной проволоки кустарники, отчаянно цепляющиеся за жизнь в трещинах мертвого камня.

Мы шли уже четвертый час. Мои стандартные форменные ботинки, рассчитанные на идеально ровные