Зона Златовласки. Любовь не по уставу - Асоль Ари

— Все целы? — прохрипел он, его голос был едва слышен. Он протянул мне руку, помогая подняться с камней.

— Если не считать того факта, что я, кажется, съела чайную ложку битого стекла, то да, — я сорвала повязку и сплюнула на черный камень серую, вязкую слюну, отчаянно желая прополоскать рот. Мой взгляд упал на отстегнутую флягу. Я потрясла ее. Пусто.

Я подняла на Каэра испуганные глаза, в которых отразился новый, еще более страшный виток нашего кошмара.

— Каэр... Вода закончилась. Совсем. Ни капли.

Четырнадцатый день стал настоящим, первобытным испытанием на обезвоживание.

Базальтовое плато не прощало слабости и не давало пощады. Темные камни, нагреваясь под скудными, но безжалостными лучами местной звезды, превращали воздух над пустошью в дрожащее, колеблющееся марево. У нас не было ни капли воды уже почти сутки, с того самого момента, как закончилась стеклянная буря. Губы потрескались до глубоких, кровоточащих ран, каждый вдох обжигал гортань, а распухший язык казался куском сухой, шершавой кожи. В висках пульсировала тяжелая, тупая, сводящая с ума боль, отдаваясь в затылке на каждом шаге.

Каэр шел всё медленнее. Я видела, как он до скрипа сжимает челюсти, как его левая рука всё чаще и всё безнадежнее инстинктивно ложится на правый бок. Грибковая мазь справилась с инфекцией, но сломанные ребра никуда не делись. Тяжелые физические нагрузки, прыжки, этот чудовищный рывок над пропастью и таскание меня на себе окончательно нарушили хрупкий процесс костного сращивания. Он держался на чистой, нечеловеческой силе воли, но даже она имела пределы.

— Нам нужен привал, — я остановилась, тяжело опираясь дрожащими руками о собственные колени и опуская голову, чтобы не видеть кружащийся горизонт.

— Мы не можем останавливаться, — хрипло, едва ворочая языком, ответил он. Его голос звучал как скрежет камня о камень. — До пика еще километров десять. Без воды мы не доживем до завтра, чтобы осилить этот переход позже.

— Без отдыха мы не дойдем никуда вообще, — я выпрямилась, упрямо, со злой решимостью глядя в его запавшие, окруженные тенями глаза. — Садитесь, адмирал. Это прямой приказ вашего «лечащего врача» на этой чокнутой планете. И я не сдвинусь с места, пока вы его не выполните.

Он хотел что-то ответить, его зрачки сузились, глаза вспыхнули привычным командирским гневом, не терпящим неповиновения, но измученное тело сдалось быстрее гордости. Каэр тяжело, со сдавленным выдохом осел на плоский базальтовый камень и прикрыл глаза, откинув голову назад.

Я оставила его сидеть и, пошатываясь, начала кружить вокруг нашего импровизированного привала, маниакально вглядываясь в глубокие трещины между камнями. Мой мозг, несмотря на сводящую с ума жажду и пульсирующую боль, лихорадочно перебирал академические базы данных по ксеноботанике засушливых регионов. Жизнь всегда находит путь. Это базовый закон Вселенной. Даже в базальтовых, выжженных пустошах должна быть влага. Иначе бы здесь не было даже этих чахлых, колючих кустов.

Мой воспаленный взгляд зацепился за странное образование в глубокой, прохладной тени под нависающим скальным козырьком. Оно было похоже на перекрученный, матово-черный корабельный канат, выходящий прямо из монолитного камня. Никаких листьев. Никаких колючек или цветов. Просто гладкий, аномально толстый корень, уходящий вглубь породы, туда, где скапливался конденсат. Я на деревянных ногах подошла ближе, дрожащими пальцами активировала анализатор. Экран слабо мигнул красным, показывая критический уровень заряда — 4 %.

— Давай, родной, не умирай сейчас, ты мне нужен, — прошептала я, как молитву, прикладывая щуп к упругому корню. Экран тускло высветил химический состав. Высокое содержание целлюлозы. Вода — 85 %. И следы тяжелых алкалоидов. Не смертельно, но может вызвать легкие галлюцинации, изменение восприятия или тошноту. Выбора не было. Нам нужна была любая жидкость.

Я выхватила свой нож и с силой ударила по тугому корню. Он оказался жестким и неподатливым, как армированная резина. Я пилила его почти пять бесконечных минут, сбивая костяшки пальцев в кровь о камень, плача от бессилия, пока из глубокого разреза наконец не брызнул густой, полупрозрачный сок, резко пахнущий сыростью и горьким миндалем.

Я торопливо подставила пустую флягу. Сок тек медленно, лениво, густыми каплями. Мне удалось собрать около трети фляги — жалкие несколько глотков, но сейчас они казались величайшим сокровищем галактики.

Вернувшись к Каэру, я обнаружила, что он сидит с открытыми глазами, его сфокусированный, тяжелый взгляд неотрывно следит за мной.

— Пейте, — я протянула ему флягу, с трудом сглатывая сухой ком в горле. Он взял ее, недоверчиво принюхался.

— Чем пахнет?

— Жизнью, адмирал. Это сок базальтового суккулента. Пейте, я приказываю.

Он сделал первый осторожный глоток, сильно поморщился, словно проглотил яд, но огромным усилием воли заставил себя сделать еще пару глотков, прежде чем решительно вернуть флягу мне. Жидкость была поистине отвратительной, горькой, вязкой, она сковывала горло химическим привкусом, но, едва коснувшись желудка, приносила долгожданное, почти экстатическое облегчение. Я допила остатки, закрыв глаза и чувствуя, как драгоценная влага разносится по венам, возвращая ясность мыслям и снимая пелену с глаз.

— Откуда ты всё это знаешь? — тихо, с искренним недоумением спросил он, глядя, как я бережно убираю пустую флягу обратно на пояс. — Ты землянка. Ты выросла в стерильных, тепличных условиях мегаполисов. Академия дает теорию, формулы, графики, но не эти инстинкты выживания.

Я тяжело опустилась на камни рядом с ним, с облегчением вытягивая гудящие, налитые свинцом ноги.

— Мой отец был геологом-разведчиком на периферийных мирах, — произнесла я, глядя на бескрайнее, безжизненное каменное море перед нами. Слова давались на удивление легко, словно пустошь вытягивала их из меня. — Он брал меня с собой в свои экспедиции с десяти лет. Тайно, пока флотское командование окончательно не запретило присутствие детей на борту разведчиков. Он учил меня читать камни, почву и растения. Говорил: «Ами, если ты понимаешь логику планеты, ее кровеносную систему, она тебя никогда не убьет. Убивает только гордыня и невежество».

Каэр повернул голову и внимательно слушал, не перебивая, ловя каждую мою интонацию.

— Почему тогда ты не пошла в экспедиционный корпус, как он? Почему выбрала кабинетную аналитику?

— Потому что в своей последней экспедиции на Тартар-9 он не смог проанализировать логику поведения местной кремниевой пыли, — мой голос дрогнул. Воспоминания о той самой пыли, похожей на бурю, которую мы пережили вчера, острым