Зона Златовласки. Любовь не по уставу - Асоль Ари

Каэр молча кивнул. Он зачерпнул воду прямо из бурлящего ручья моей флягой и медленно, тонкой струйкой вылил ее в верхнюю, пустую каменную чашу. Вода неспешно прошла сквозь наш самодельный, многослойный фильтр, оставляя на верхнем слое мха уродливый, ржаво-желтый ядовитый осадок, и абсолютно прозрачной, чистой струйкой стекла в нижнюю чашу.

Я сглотнула пересохшим горлом и потянулась трясущимися руками к отфильтрованной воде, готовая сделать глоток, чтобы проверить результат. Но его рука, быстрая как бросок кобры, перехватила мое запястье.

— Я пробую первым, Ами, — тон не терпел возражений.

— Адмирал... Каэр, нет! — я попыталась вырвать руку. — У вас только-только сошло воспаление от раны! Ваша печень и так работает на пределе после вчерашней лихорадки...

— Моя печень — это орган высшего терианского хищника, способный без последствий переварить даже сухой армейский белковый концентрат десятилетней давности, — он посмотрел на меня с той самой железобетонной, упрямой непреклонностью, от которой хотелось выть. — А ты хрупкая, нежная землянка с чувствительным метаболизмом. Если эта вода всё еще токсична, я отделаюсь жестким спазмом, рвотой и парой часов боли. Ты же просто умрешь от мгновенного отказа почек. Я не могу этого допустить.

Он не стал слушать мои дальнейшие возмущенные возражения. Просто отстранил мою руку, зачерпнул широкой ладонью воду из нижней каменной чаши и выпил.

Я затаила дыхание, впившись взглядом в его осунувшееся лицо. Время растянулось в вязкую смолу. Секунда. Две. Пять. Десять бесконечных секунд.

— Горчит, — наконец спокойно, не меняясь в лице, произнес Каэр, облизнув губы. — Сильно отдает пеплом и мелом. Но жжения и кислотного ожога нет. Пить можно.

Я шумно, судорожно выдохнула, чувствуя, как от облегчения крупно дрожат колени, и припала к каменной чаше, жадно глотая отвратительную на вкус, вяжущую рот, но такую спасительную, живительную воду. Я пила, пока не почувствовала боль в желудке.

— Мы справимся, — тихо, но очень твердо сказал Каэр. Он сел на горячие камни рядом со мной, тяжело опираясь спиной на скалу и прикрывая глаза. — Ты потрясающий специалист, Аметист. Без твоих знаний я бы просто умер от мучительной жажды, сидя у чистейшего полноводного ручья, в первый же день.

— А я бы в первый же день сорвалась в пропасть или стала легким обедом для слепого земноводного, — я села рядом, плотно прижимаясь своим плечом к его плечу, нуждаясь в этом физическом контакте. — Мы идеальная команда, адмирал. Идеальная команда для выживания.

Он повернул голову и посмотрел на меня. В его светлых глазах мелькнула странная, глубокая тень, похожая на затаенную грусть.

— Только для выживания?

Я отвела взгляд, посмотрев на стремительное течение смертоносного ручья, чувствуя, как жар его сильного плеча греет меня сквозь изодранную, тонкую ткань комбинезона. Реальность постепенно возвращалась.

— Посмотрим, Каэр, — тихо, с горечью ответила я. — Сначала нам нужно выжить и вернуться на крейсер. А там... Там есть субординация. Есть ваш статус. И есть безжалостный флотский устав.

Каэр усмехнулся. Это была короткая, хищная, совершенно звериная усмешка, обнажившая белые клыки.

— Устав флота писали обычные люди, Ами, в теплых кабинетах на Земле. А я терианец. Если я однажды решил, что ты моя стая... Никакой жалкий кусок пластика с правилами Содружества меня не остановит.

От этих слов, сказанных с такой спокойной, разрушительной уверенностью, у меня внутри всё сладко сжалось, а сердце забилось в горле. Но я упрямо, чтобы скрыть смущение, вздернула подбородок:

— Замечательно. Но для начала добудьте нам нормальный ужин, ваше самоуверенное терианское величество. А вот потом, у костра... Поговорим о том, чья я стая.

К девятому дню мы окончательно перестали быть офицерами исследовательского флота Содружества. Мы стали призраками, бесплотными тенями этого безжалостного лилового леса.

Вереск диктовал свои суровые законы, и мы, отбросив цивилизованную гордыню, научились их уважать. Мы больше не разговаривали в полный голос, обмениваясь короткими фразами на грани шепота или вовсе обходясь жестами. Мы научились ступать так, чтобы под ботинком не хрустнула ни одна сухая ветка, перенося вес плавно, по-кошачьи. Мои волосы, когда-то ухоженные, красивого шоколадного оттенка, на поддержание которого я тратила столько времени в каюте «Гелиоса», теперь напоминали жесткий, свалявшийся от пыли и пота войлок. Мы мылись влажным песком и едким соком очищающих лиан, потому что чистая вода была в абсолютном дефиците, а наш естественный, человеческий и терианский запах мог привлечь хищников за километры от нас.

Мы нашли новое, более надежное укрытие — глубокую карстовую вымоину, настоящую пещеру на высоте около двадцати метров над землей, куда можно было добраться только по узким, ненадежным выступам отвесной базальтовой скалы. Каждый подъем туда был для Каэра персональным филиалом ада. Я видела, как белеют его костяшки и как он закусывает губу, чтобы не издать ни звука, когда травмированные ребра принимали на себя нагрузку. Но зато эта высота была абсолютно безопасной: ни один крупный наземный хищник, ориентированный на охоту в подлеске, не смог бы туда вскарабкаться. Мы могли позволить себе спать чуть дольше двух часов подряд.

Но на десятый день Вереск, словно устав от нашей относительной стабильности, подкинул нам новую, изощренную задачу.

Всё началось незаметно. Ближе к полудню воздух внезапно стал густым, вязким и неестественно, удушающе теплым, словно мы оказались внутри гигантского инкубатора. Небо, обычно насыщенно-лиловое, затянуло плотной мглой, и оно приобрело болезненный, желтушно-серый оттенок старого синяка. Птицы, похожие на кожистых птеродактилей, всегда с криками кружившие над кронами, бесследно исчезли. Ветер стих. Лес замер в парализующем, зловещем ожидании.

Мы сидели в нашей пещере, экономя силы. Я методично перебирала собранные накануне сухие стебли лечебного мха, когда сплошной камень под нами вдруг мелко, предупреждающе задрожал. Вибрация шла откуда-то из глубины.

— Тектоника? — Каэр мгновенно, забыв о боли, оказался у самого края пещеры, вглядываясь вниз, в переплетение гигантских папоротников.

— Нет, — я подошла к нему, глядя на экран включенного на секунду анализатора. Прибор буквально сходил с ума от обилия быстро перемещающихся тепловых сигнатур, шкала горела сплошным красным цветом. — Это не землетрясение. Боже мой... Это миграция.

Внизу, сквозь редкие разрывы в густых кронах деревьев, мы наконец увидели причину этой дрожи. Это был не один крупный хищник. И даже не огромная стая. Это была сплошная, текучая, живая река из переплетающихся тел. Существа, отдаленно напоминающие гигантских многоножек, покрытых блестящими, влажно поблескивающими угольно-черными