Материя. Том 2 - Константин Сергеевич Соловьев
Скрипучие размеренные шаги автоматонов, этих невозмутимых механических болванчиков, посланных хозяевами с каким-то немудреным поручением и держащихся при этом с герцогским достоинством. Заплетающаяся походка китобоев, слепо бредущих сквозь Хейвуд-стрит, как обледеневшие безлюдные корабли, потерявшие такелаж и паруса, движущиеся сквозь океанскую дымку. Суетливый стук детских башмачков…
Нет, не то, все не то. Лэйд знал, что отличит его походку, когда тот явится, надо лишь набраться терпения.
В сплетении музыкальных рисунков выдавался ритмичный скрип пожилого автоматона-фонарщика, идущего вверх по улице с грацией заводной игрушки. Лэйд знал каждую его остановку лучше, чем станции по маршруту скорого пассажирского от Саутгемптона до Нетли, разве что тащился он еще медленнее. Задержка возле очередного фонаря, скрип изношенных поршней, змеиное шипение газовой горелки – и в сумерках на Хейвуд-стрит делается на одну желтую звезду больше. Автоматон-фонарщик не любовался плодами своих трудов, его ждали сотни газовых фонарей, сотни остановок, а он был слишком деловитым и занятым механизмом, чтобы позволить себе обернуться. Иначе наверняка заметил бы нечто странное, то, что было не вполне видно с улицы, зато отлично – из окна «Бакалейных товаров Лайвстоуна и Торпа».
Лэйд приник к подоконнику, прервав свою бесконечную циркуляцию по кабинету.
– Так, зажег… Потушил горелку… Идет дальше… Смотри внимательно, Дигги, сейчас это и случится. Так, отошел и… Вот! Вот о чем я говорил! Смотри, Дигги, смотри! Как тебе?
– Сто пятый, – небрежно отозвался Диоген, покосившись в окно, – Северная башня.
Он ничуть не разделял интересов своего хозяина к вопросу уличного освещения, его вообще мало интересовало все, происходящее за пределами лавки. Некоторые автоматоны способны часами торчать у окна, разглядывая прохожих, но Диоген, точно мудрый философ, познавший жизнь, относился к ней пренебрежительно и сухо.
– Тору текау ма тору туна[1]! – пробормотал Лэйд, едва не прижимаясь носом к стеклу. – Чертов фонарь погас сам собой, ты видел? А сейчас… Бам! Фонарь напротив «Скобяных товаров» Скара Торвальдсона! Бам! Фонарь напротив аптеки Фарлоу! Бам! Фонарь на углу Хейвуд-стрит! Пять фонарей погасли, и, представь себе, ровно те самые, что гасли прошлой ночью. А? Каково?
Ему не удалось впечатлить этим Диогена.
– Шагом подъезжай, слышишь, что я говорю? – отозвался автоматон тоном не то надменным, не то величавым. – А ежели у тебя кобуры при седле, держи руки подальше, а то вдруг мне что померещится, выпалю невзначай, вот тебе и вся недолга!.. А ну, покажись, что ты за птица!
Лэйд поморщился, не в силах оторваться от окна.
– Взялся опять вздор нести… Те самые пять фонарей, понимаешь? Они тухнут уже которую ночь подряд, но не это самое интересное. Смотри… Смотри внимательно. Фьюить! Зажглись! А теперь вновь погасли, как свечки на торте… Зажглись… Только погляди, эти пять фонарей будто смеются надо мной – зажигаются и гаснут, притом каждый в своем темпе… Как тебе такое, медная голова?
Диоген не выглядел смущенным, и неудивительно. Чтобы его смутить, требовалось нечто большее, чем череда беспорядочно мигающих газовых огоньков, почти незаметных в расчерченных огнями сумерках Хейвуд-стрит.
– Вы и есть та юная леди, о которой упоминал свидетель? – с достоинством осведомился он, отворачиваясь от окна.
– Ну конечно, изображай идиота и дальше, – проворчал Лэйд, – но помни, не за горами тот день, когда я выведу тебя на чистую воду. Я-то знаю, ты куда умнее, чем хочешь выглядеть, а твоя ржавая голова наверняка набита какими-нибудь хитрыми мыслишками и коварными замыслами. Но Лэйд Лайвстоун не из тех, кого можно застать врасплох, я говорю тебе это начистоту, потому что…
В дверь постучали.
* * *
Тук-тук-ту-бу-бук!
Стук был не таким поспешным и заискивающим, как у посыльных и разносчиков, но и не таким внушительным, как у полицейских и податных инспекторов. Уверенный, спокойный стук сильной мужской руки. Лэйд на мгновение ощутил, как разливается в груди поверх сердца липкое и холодное малярийное болотце.
Лэйд мог бы отпереть дверь сам, подбитый ватой шлафрок был достаточно теплым, чтобы промозглый холод, взявший манеру приходить в город по ночам, был бессилен ему навредить, но…
– Дигги! Будь добр, открой дверь. И проводи гостя в мой кабинет.
– Ну, хорошо! – отозвался автоматон, после чего неуклюже кивнул и засеменил в прихожую, лязгая на каждом шагу. – Пьем за здоровье мисс Манетт!
Лэйд вознес краткую молитву небесам за то, что хотя бы сегодня этот жестяной увалень не вздумал капризничать. Иногда, когда на него находило настроение поозорничать, даже самый невинный и простой приказ мог привести к непредсказуемым последствиям. Ему ничего не стоило вытащить на улицу все столовые приборы, или выкрасить потолки зеленой краской, или целый день дрессировать консервированных устриц прыгать через обруч…
В этот раз он не ударил в грязь лицом, выполнив поручение как нельзя более умело – и даже с некоторым шиком.
– Я англичанка, я сейчас на все готова, я свою жизнь ни в грош не ставлю! – зычно провозгласил он, отперев гостю дверь и звонко щелкнув воображаемыми шпорами. – Я только одно знаю, чем дольше я тебя здесь продержу, тем больше шансов спастись у моей птички. Посмей меня только тронуть, я тебе все космы повыдергаю!
Механический мерзавец… Лэйд едва удержался от того, чтобы вскочить из-за стола, схватить швабру и преподать этому наглецу небольшой урок хороших манер. То-то Диоген весь день вел себя как пай-мальчик – не шкодничал, не причинял беспокойства, не громил лавку почем зря – наверняка уже тогда втайне готовился к встрече гостя, выдумывая наиболее эффектное с его точки зрения приветствие. По этой части он, верно, считал себя не последним мастером в Хукахука.
Не далее как в прошлую среду этот разбойник поприветствовал пресвитера Робсона, интеллигентнейшего джентльмена, имеющего слабость к лакричным конфетам, возгласом «Здорово, старый хрыч! Все еще не помер, бегая за юбками, якорь тебе в дышло? Как насчет пропустить по маленькой за мой счет?», а мисс Дуган, застенчивую женщину средних лет, бравшую в лавке рисовую пудру, таким разнузданным и пошлым приветствием в стиле Джона Маккея[2], что бедняжка еще по крайней мере неделю обходила лавку десятой дорогой.
Любого другого посетителя подобная отповедь заставила бы смутиться, а то и ретироваться прочь, но человек на пороге «Бакалейных товаров Лайвстоуна и Торпа», видно, был тертым малым, потому что не смутился и не растерялся.
– Диоген! Ах ты ржавый разбойник! Так ты еще не разнес эту богадельню вдребезги? До чего приятно тебя видеть!
Диоген заколебался на пороге. Привыкший своими выходками наводить трепет на хозяйских гостей или, по крайней мере, погружать их в беспокойство, он был сбит с толку и, кажется, немного растерян. Его луженая душа дрогнула.
– Возможно, – осторожно согласился он, отступая внутрь, – имея в виду честь нашей семьи, я бы, пожалуй,