Меч света - ГоЛеон

Мы молча стояли посреди кладбища, вытирая пот и кровь с лиц. Вдохнули глубоко – впервые за последнее время.

– А раньше не мог так сделать? К чему были все эти смерти? – проворчал гном, отряхивая доспехи и поглядывая на опустевшее поле боя.

– Не мог. Просто не осилил бы, – ответил я, подходя к искрящейся кучке пепла.

Приложив ладонь, прочел строки интерфейса:

– Ого… – только и выдохнул я.

Отличная вещь. Жаль, не указано, сколько в этой армии единиц – возможно, сотня, а может, и тысяча. Но надевать амулет я пока не решился – пусть лежит в инвентаре, мало ли что впереди.

Как только я забрал лут, перед нами материализовалась новая дверь. Раздумывать смысла не было. Другого выхода все равно нет, и мы шагнули в следующий зал.

Помещение напоминало пещеру древнего монстра – массивное, мрачное, с выступающими сталактитами, словно когтями, свисающими с потолка. Посреди зала, на каменном постаменте, возвышался огромный красный камень, словно пульсирующий кровью. По обе стороны от него стояли двое рыцарей, закованных в черную броню, с двуручными мечами в руках. Они не двигались – пока.

– Это и есть сердце? – Гёте хмуро смотрел на красный камень.

– Очень на то похоже. Что за рыцари, даже не спрашивай, сам не знаю… Пошли посмотрим ближе.

Мы подошли. В тот же миг головы обоих рыцарей резко повернулись в нашу сторону, глаза вспыхнули кровавым светом, а от их тел потянулся серый туман, словно пепел начал стелиться в воздухе.

– Зачем ты явился, Странник? – прогремел эхом по залу голос.

Он раздался отовсюду и ниоткуда. Ни один из рыцарей рта не открывал – звук будто исходил из самого камня.

– Ты знаешь, кто я? – напрягся я, крепче сжав рукоять меча.

– Я знаю больше, чем ты думаешь.

– Тогда ты должен понимать: мы тут не по своей воле. Выход возможен только один – поразив четыре сердца лабиринта.

– Не каждый сможет поразить сердце. Прежде ты должен пройти испытание.

– А армия нежити чем была тогда?

– То лишь преграда. Сам путь – вот испытание.

Я переглянулся с Гёте, и мы оба одновременно кивнули.

– Тогда мы готовы.

После этих слов все вокруг затянуло плотным туманом. В нем не было ни света, ни тени – только голос стража, раскатывающийся, как удар колокола:

– Две смерти рыцаря, два кровных брата. Один лишь сеет страх, другому рады. Один в темнице смертного ждет приговора. Другого носят на руках и чтят, героя.

Последнее слово утонуло в тишине, уносимое эхом под своды невидимой пещеры, и в этот миг мир крутанулся. Земля ушла из-под ног, реальность смазалась – и вот мы уже стоим на площади небольшого городка. Вокруг гул и суета, словно в ярмарочный день. Все что‐то кричат, толкаются, взволнованно жестикулируют. Но нет ни прилавков, ни торговцев. Только шумная толпа, спрессованная в единый пульс.

Я всех расталкиваю, выхожу к центру событий, и все становится ясно. Казнь.

На коленях перед толпой стоит человек. На его голове мешок, лицо скрыто, но голос звучит отчетливо: он просит прощения. Не моля, не унижаясь – просто просит. Мешок сдергивают, и я вижу аристократическое лицо. Аккуратно подстриженные усы и бородка, но глаза… В них нет ни злости, ни безумия – только вселенская грусть и глубокое раскаяние. Его взгляд пронзает, будто обращен не к палачу – ко мне. Не знаю почему, но нутром чувствую: все это не то, чем кажется. Мир словно играет со мной, а я пешка в его игре. Все вокруг выглядит реально, слишком реально… И именно это пугает.

– За что его? – спросил я у мужичка, стоящего рядом.

– Лекарь он местный, душегубом оказался. Говорят, двадцать невинных душ загубил.

– Понятно. Скажи, уважаемый, не было ли у вас тут хвори какой?

– Да как везде – сыпь да насморк.

Через секунду топор палача с глухим звуком опускается на шею узника, и в тот же миг все исчезает. Мы снова стоим в пещере. Перед нами – все то же пылающее сердце и двое не шелохнувшихся стражей.

– Ты готов ответить на вопрос? – прозвучало в зале.

– Да, готов. Убийца – палач.

– Поясни. Нам важна суть.

– Понимаете, дело не в лекаре. На его месте мог оказаться кто угодно: кучер, чья лошадь в панике задавила с десяток прохожих, или пожарный, который, спасая одного, забыл проверить запертую дверь, а за ней были те, кого он обрек на гибель, или любой другой. Они несли вину, пусть даже невольно, но их объединяет одно – раскаяние. Они осознают, что натворили. Знают, что им не избежать кары, и просят лишь прощения. Не оправдания – понимания. Палач же – другое дело. Он гордится тем, что делает. Он лишает жизни, не задумываясь. Скольких он казнил по ошибочному приговору? Скольких – пусть и виновных, но не злых? Ты не найдешь в нем сострадания. Он уверен: не он убивает, а суд, он лишь рука закона. Он может быть прекрасным мужем, добродушным соседом, верным другом. Но, ложась спать, он знает: утром ему снова на работу. Снова убивать.

Через мгновение мы вновь оказались в той самой комнате, откуда все началось. Пространство вокруг наполнилось торжественной музыкой, и громкий голос возвестил, что одно из четырех сердец лабиринта было поражено. Вокруг стояли столы, ломящиеся от еды, будто в ожидании праздника, но нам было не до него – аппетит напрочь исчез.

Гёте тяжело опустился на ближайший стул, налил себе полный бокал чего‐то горячительного и, не моргнув, осушил его залпом.

– Я вот понять никак не могу… Все, что сейчас было, к чему вообще? – Гном нахмурился, разглядывая пустой бокал, словно в поисках ответа.

– Трудно сказать… – пожал я плечами. – Возможно, нам пытаются показать, что не все в этом мире так однозначно. Мы ведь тоже убийцы, пусть и действуем во благо. Но если посмотреть с другой стороны? Представь, что ты – по ту сторону, несешь в мир нечто хорошее, как тебе кажется. А тут приходит Странник и, чтобы остановить тебя, убивает всех подряд. Кто в таком случае герой?

Гном задумался, его взгляд потемнел.

– Понимаю. Но в таком случае правда на нашей