Материя. Том 2 - Константин Сергеевич Соловьев
К исходу третьего дня ты сам напоминал живой труп. Едва шевелящийся, бледный, как бумага, ты, должно быть, отдал ей почти все, что было в твоих жилах. Я попытался тебя увести, но, обескровленный, ты сопротивлялся так неистово, как не сопротивлялся самым отъявленным Его кошмарам. Ты не хотел уходить, ты собирался остаться и продолжать битву. Ты еще не знал, что битва проиграна, девчонка уже мертва – не пережила последней ночи.
Она была обречена с самого начала – я понял это уже после, изучая кикокико и их охотничьи повадки. Ты знал, что шансов спасти ее нет, но все равно взялся. Мало того – мне пришлось силой вытаскивать тебя прочь, а ты сопротивлялся, хотя сам бы полумертв, и…
Чертов Бенджамин Торп, владелец бакалейной лавки, последний охотник-джентльмен в своем роде.
Что теперь скрывать, я завидовал. Чем больше я наблюдал за твоими приемами, надеясь перенять их и приспособить под свои грубые неумелые руки, тем больше отдавал себе отчет в том, что это невозможно, как невозможно неуклюжему животному сделаться легким и проворным, как птица. В тех кругах, в которые добропорядочные граждане стараются не совать носа и которые за глаза именуют оккультными, мы оба в свое время сделались не последними людьми, вот только относились к нам чертовски по-разному.
На меня опасливо косились, как на тигра, смеха ради напялившего человеческую одежду, тебя боготворили, распахивая все двери. Мои советы выслушивали безо всякого энтузиазма, норовя нарушить при удобном случае, если я не подкреплял их пугающим рыком, твоим благоговейно внимали. На этих дрянных улицах, сотканных Левиафаном из частиц нематериального, я всегда оставался опасным, грубым, непредсказуемым животным, в то время как ты шествовал с необъяснимым изяществом и тактом.
Не знаю, что ты разглядел под моей грязной шкурой, когда принял в ученики, но ты оказал мне милость, благодаря которой Лэйд Лайвстоун не выжил из ума, не рехнулся, не наложил на себя руки, а существует и по сей день, двадцать пять лет спустя.
Ты был толковым учителем, из числа тех, что готовы вечно повторять одно и то же, загоняя живительные знания в дубовые головы школяров, да только я, видно, был не лучшим учеником. Я усердно трудился, пытаясь при помощи бесконечных штудий совладать с этой новой для меня наукой, вознамерившейся как будто соединить в себе тысячи прочих, но мои успехи были так жалки, что стыдно и вспоминать. Я путал туреху с тупуа или танифа, я быстро забывал эзотерические письмена, которые ты заставлял зубрить, я не мог разобраться с названиями трав и безнадежно проигрывал в битве с маорийским наречием. Твоя наука оказалась слишком сложна для меня.
Когда имеешь дело с хакатури, надо остерегаться не только зубов и шипов, но и слюны – она зачастую ядовита. Туреху могут прикидываться невидимыми, но их контуры различимы, если смотреть после полудня сквозь желтое стекло. Эттин способен раздавить тебя одной ногой, но его подколенные артерии расположены так близко к коже, что можно проткнуть трехдюймовым ножом…
Постепенно – очень медленно – я стал учиться. Во мне не было ни на драхму таланта, но тигриное упрямство сделало свое дело, а бурлящая злость, едва было меня не погубившая, стала превосходным топливом. Я не был умен, никогда не испытывал любви к наукам, особенно таким, но я был упорен, и это упорство, пусть и не сразу, начало приносить плоды. Если раньше Торп лишь сокрушенно качал головой, оценивая мои успехи, с течением времени он стал отдавать мне должное.
Черт, у меня получалось!
Дюллахан[26] может настичь тебя, даже если ты мчишься на локомобиле со скоростью сто миль в час, и подавно глупо прятаться от него за закрытыми дверьми, но он не в силах смотреть на циферблат часов, кроме того, делается слеп в сумерках. Кобольды разорвут тебя на части, если обнаружат у тебя во рту золотой зуб, но нипочем не тронут, если у тебя в руке будет ивовый прут и шагать ты будешь боком. Змеелюди никогда не нападают стаей больше четырех особей…
Непослушные материи мал-помалу стали подчиняться, мне уже удавалось создавать простые амулеты, не грозящие оторвать пальцы, и разбирать полинезийские письмена, вычленяя некоторый смысл. Я находил своеобразную красоту в дикарских заклинаниях, прежде казавшихся тарабарщиной, а кроссарианские ритуалы больше не вызывали во мне омерзения.
Киновиты отвратительны внешне, они шьют одежду из человеческой кожи, которую украшают брошками из серебра и стали, но они действуют по строгому протоколу, оставляющему жертве лазейки для спасения. Троодоны – безмозглые двуногие ящерицы с куцым, как у всех пресмыкающихся, рассудком, от них можно спастись на дереве или при помощи огня.
Увы, чем больше я узнавал из этих противоестественных и отвратительных наук, тем сильнее ощущал, как внутри меня растет не удовлетворение, но страх. Дурацкий страх, которому я поначалу не мог даже дать названия, но который, вызревая, приобретал четкие формы.
Я больше не боялся сойти с ума, теперь я боялся другого – не успеть закончить обучение.
Ты уже в ту пору был немолод, Бенджи. Ты сохранил превосходную, как у пехотинца, выправку и здоровый цвет лица, держался с легкостью сорокалетнего, подшучивая над собственным возрастом, имел отличный аппетит, но я знал, что старые раны все больше допекают тебя, высасывая жизнь, а прожитое время делается все большим и большим спудом для твоего крепкого, но отнюдь не бессмертного тела. Мы оба знали.
Ты, верно, смирился с тем, что тебе не суждено сразить Его, смирился и с тем, что упокоишься не в родной земле, но я…
Я всякий раз испытывал ужас при мысли о твоей смерти, к которому примешивалась ощутимая толика стыда. Я все еще знал отчаянно мало. И понимал – если ты уйдешь, не передав мне всего, что знаешь сам, я так и останусь никчемным школяром, нахватавшимся поверхностных знаний. Не охотником, но беспомощным узником в Его чреве.
Эта мысль отравляла мое существование.
Я читал по четырнадцать часов в день, каждую свободную минуту донимая тебя вопросами, я беспрестанно что-то зубрил, уточнял, вымеривал и строил. Я поглощал науку жадно, как бражник – дармовую выпивку. Но чем больше я пил из этого источника, тем сильнее осознавал его истинную, чудовищную глубину. И тем сильнее изводил себя страхом.
Стоило тебе задержаться в пабе хотя бы на четверть часа после обеда, как я начинал изнывать от беспокойства, а воображение принималось рисовать картины, и такого паскудного свойства, что делалось не по себе. С какой бы скоростью я ни усваивал новые знания, их было слишком много, чтобы я мог впихнуть все в голову. Мне нужны были годы, чтобы постичь науку целиком, но не раз и не два, глядя на тебя, я думал о том, сколько времени на самом деле осталось у нас в распоряжении.
Но чем быстрее я усваивал все новые и новые порции знаний, тем отчетливее понимал, что все это – лишь легкая закуска перед основательным обедом. То, что знал про Новый Бангор ты, невозможно было одолеть за какие-нибудь месяцы, мне требовалось больше, много больше…
Элурантропы шкодливы и забавны, но всякому уважающему себя охотнику следует воспринимать их всерьез – когти этих созданий способны