Пустой II. Книга 6 - Артемий Скабер

Восточные. Мейна ждала их до темноты. Колонна ушла на восток. Совсем недавно, и этого мне было достаточно. Перед первым светом мы двинемся на запад, обратно к широкой дороге. Между нами и сектантами с каждым шагом будет становиться больше Руин.

Мейна уходила в другую сторону. Я смотрел на свежую колею и впервые за последние дни не думал, как пойти по ней. Теперь это была не дорога, а граница, за которую мы не пойдём.

От этого сводило зубы, но решение не менялось. Перед возвращением оставалось проверить одно: не оставили ли сектанты кого-нибудь позади. Прошёл к восточному выходу, туда, где колеи сходились в одну.

Поверх крайней колеи, прямо в мягком песке, стоял отпечаток сапога. Носок смотрел назад. К площади.

Замер.

Колея появилась, когда уходили повозки. Сапог наступил поверх неё позже. Значит, кто-то вернулся уже после ухода колонны.

Медленно выпрямился. Прижал скрывающий глиф к Источнику и потянул нить в Схрон. Отцовское копьё легло в ладонь. Дальше не двинулся. Назад по собственным следам тоже не пошёл. Начал смещаться к западной стене, выбирая другой путь. Шаг. Ещё один. Не спускал глаз с восточного выхода.

— Всё-таки заметил, — раздался голос впереди, от восточного выхода.

Из-за расколотого остатка стены вышел Краст. Знакомый скрывающий глиф соскользнул с его Источника и погас. Только после этого я почувствовал Узел — плотный, тяжёлый, слишком близкий.

На правом предплечье Краста темнела толстая повязка. Рукав над ней был разорван, а стоял он чуть боком, оберегая повреждённую руку. Но смотрел спокойно, почти устало.

Сначала на копьё в моей ладони. Потом на отпечаток, который я успел заметить.

— Я тебя упустил, — сказал он. — Поэтому я и остался.

Краст сделал шаг из-за стены.

— Госпожа сказала, что ты вернёшься.

Узел давил на меня своим присутствием, и Росток у меня в груди поджался. Длилось это пару вдохов. Потом знакомая дуга легла ему на Источник, давление ушло, и напротив меня осталось пустое место в форме человека: ни Источника, ни метки, только сам Краст в десяти шагах, у восточного выхода, между расколотым обломком стены и колеёй, по которой ушла колонна.

Мой глиф глушил метку, а его прятал его целиком, вот только разбираться с этим было некогда. Он не спешил, и за эти несколько вдохов в голове успело пронестись всё, что я знал о нём и о себе. Ничего из этого не радовало.

До западной стены было больше тридцати шагов открытого песка. По краям площади тянулись провалы, осыпи и кладка по пояс, а где-то за западной стеной, в сотнях шагов, в каморке с одной дверью сидели ребята.

Источник после пилюли и сцепки был заполнен чуть меньше чем наполовину. Всё, что я мог противопоставить Узлу — это усиленный Звериный Срез, и на площади его не хватило. Я тогда пробил его защиту и распорол предплечье, а Краст даже не упал.

Сектант стоял ко мне чуть боком и я заметил как на щеке у него темнел синяк от ладони Мейны. Повязку на правом предплечье намотали толсто, в несколько слоёв, и сквозь верхний уже проступило бурое. Руку он держал согнутой и прижатой к телу, одежда была в пыли и засохших брызгах, на рукаве болтался вырванный клок ткани. Плакальщики прошлись и по нему. Вес он перенёс на левую ногу, а плечи опустились так, как опускаются у человека, который не спит вторую ночь.

Устал, ранен, унижен при своих людях и брошен здесь один, пока остальные направились к Переходу. Всё это я видел, и всё это ничего не меняло, потому что он оставался Узлом, а я пятой ступенью Ростка. И он понимал это лучше меня. В его взгляде не было спешки охотника, который боится упустить добычу. Так смотрят на шмыга, забившегося в угол норы: бежать ему некуда, и можно не торопиться.

Краст сунул левую руку за ворот и вытащил что-то на шнуре. Косточка. Чёрная, трёхгранная, длиной с мизинец. На кость она походила только формой, а блестела, как обожжённое стекло, и внутри, под гранями, лежали тонкие прожилки серого. Шнур был пепельный, такой же, как тот, что я снял с Мелта.

Он положил её на ладонь. Пепел под гранями дрогнул и потянулся к ближнему краю, ко мне, и меня кольнуло. Глиф лежал на Источнике плотно, метка молчала, я проверил это ещё по дороге к площади. А пепел всё равно указывал на меня. Впрочем, Краст видел меня глазами и мог повернуть кость так, как ему было нужно.

Он прижал ближнюю грань большим пальцем. Часть пепла осталась под ним, остальное вытянулось тремя тонкими полосами к западному краю, и внутри глухо стукнуло. Раз. Пауза. Второй раз, слабее. Третий был едва различим, будто кто-то постучал ногтем через стену.

— Трое в той стороне, — Краст повёл подбородком на запад. — Один почти не двигается.

Внутри всё провалилось. Тавр и Варис с открытыми метками, и Сарн, у которого её не было вовсе. Если кость видела Сарна, значит, она искала не только метки, но и Источники… даже сквозь стены и камень. И тогда мой глиф, который я всю дорогу берёг и прижимал к Источнику, был для неё пустым местом. Спрятаться от неё не мог никто из нас.

Если это правда.

Верить Красту на слово значило самому сунуть голову в петлю. Он видел Сарна у пролома, видел Тавра на осыпи и понимал, что раненого потащили на запад. Сказать «трое» и «один почти не двигается» мог любой, кто днём смотрел на площадь. Кость могла качнуться у него на ладони так, как он хотел, а стук внутри мог быть чем угодно.

Вот только обычную метку дальше двухсот шагов не почувствуешь, и камень глушит её почти целиком. До каморки было дальше, а стены там в два моих роста. Либо кость действительно видела больше, либо Краст разыгрывал для меня представление, и узнать, что из этого правда, можно было только одним способом.

— Выбор у тебя простой, — бросил Краст, сжимая кость в кулаке. — Идёшь сам, и туда я не пойду. Побежишь, я перестану тратить на тебя ночь и схожу за ними. Их я возьму быстрее.

— Если ты их чувствовал, почему сидел здесь? — спросил я. Ответ меня