Бывает и хуже? Том 12 - Игорь Алмазов

Он молчал, обдумывая.

— И ещё, — добавил я. — Приезжайте не на весь день. Два часа. Чай, торт, разговор, уехали. Первое знакомство должно закончиться раньше, чем у людей кончатся хорошие темы.

— А если она всё равно не примет?

— Тогда ты всё равно будешь с Алисой, — сказал я. — Потому что это твой выбор, а не её. Но она должна понять важную вещь: ты её мнение уважаешь. Уважать мнение и подчиняться мнению — это разные действия. Люди их путают всю жизнь и ссорятся из-за этого десятилетиями.

Виталик выдохнул.

— Спасибо, — сказал он. — Я позвоню сегодня.

— Позвони. И ещё, Виталий. Пациент твой интересный, со слабостью и возбуждением, помнишь? Гормоны пришли?

— Норма, — он поморщился. — Тиреотропный в норме, свободный Т4 в норме, кортизол в норме. Я в тупике.

— Значит, ты не в тупике, — сказал я. — Ты просто исключил эндокринологию. Спроси, где он работает и не принимал ли препаратов. Любых. Потом покажи мне историю болезни.

Виталик посмотрел на меня с интересом, но переспрашивать не стал. Кивнул и вышел.

В лавку я зашёл около восьми, по дороге домой, чтобы забрать накладные на мёд от Аркадия Евгеньевича.

Свет в торговом зале был приглушён. Варя, судя по всему, ушла в подсобку и оттуда не показывалась.

На прилавке стояла эмалированная кастрюля с водой. Вокруг кастрюли лежали кругом четыре куска мутного кварца, пучок полыни и почему-то деревянная ложка. Над всей этой композицией сосредоточенно склонялся Геннадий.

В руке у Геннадия был кипятильник.

— Геннадий, — сказал я.

— Не мешайте, — ответил он, не поворачиваясь. — Я заряжаю воду.

— Чем?

— Электричеством, — сказал он с достоинством. — Вода запоминает воздействие. А электричество — это чистая энергия. Вода примет структуру и передаст её каналам.

Я вздохнул.

— А ложка зачем? — спросил я.

— Деревянная, — объяснил Геннадий. — Дерево не мешает потоку. Металл экранирует.

— А кипятильник у вас из чего?

Геннадий помолчал.

— Из металла, — признал он. — Но это функциональный металл. Он проводник, а не экран.

Логика была безупречная.

— Геннадий, — сказал я. — Вы держите в руке нагревательный элемент на двести двадцать вольт и собираетесь опустить его в кастрюлю с водой, стоя на бетонном полу в резиновых тапках.

Он машинально посмотрел на свои тапки. Левый был рваным.

— Ток пойдёт по воде, — продолжил я. — И вы получите не заряд, а фибрилляцию желудочков. Это когда сердце вместо того, чтобы качать кровь, начинает дрожать. Через четыре минуты умирает мозг.

— Но я же…

— Не смейте, — я перехватил его руку на полпути к воде. — Кипятильник старый, мне тут такого не надо. Ну-ка выключайте из розетки.

Тот тяжело вздохнул, но спорить не стал. Подошёл к розетке, наклонился, дёрнул вилку…

Короткая синеватая вспышка, короткий сухой треск, и Геннадий оказался на спине на полу.

Я оказался рядом раньше, чем успел подумать.

Первым делом автомат. Я дотянулся до щитка у входа и вырубил его, и только потом сел рядом.

Затем проверил праной. Она откликнулась с той самой полусекундной задержкой, но откликнулась.

Ожог на кончиках двух пальцев, точечный, поверхностный. Мышцы предплечья свело. Сердце частое, около ста двадцати, но ритмичное, злое и целое. Дуга прошла по кисти и ушла в стену, а не через грудную клетку.

Повезло.

— Дышите, — сказал я. — Ровно.

Из подсобки выскочила Варя с фонарём:

— Что⁈ Саш, что случилось?

— Свет вырубил я. Всё живы. Принеси холодной воды в кружке и полотенце.

— Ну что я говорил? — нахмурился я, поворачиваясь к Геннадию.

Геннадий лежал на полу и смотрел в потолок.

— Наконец-то, — прошептал он. — Наконец-то это со мной случилось! Мой отец был прав! Я ждал этого всю жизнь!

Ох и не нравится мне всё это. Как бы снова помощь Карины Вячеславовны не понадобилась.

Геннадий был в порядке. Небольшой ожог на кисти, пульс в пределах нормы, отделался лёгким испугом.

— Больно где-нибудь? — спросил я.

— Нигде.

— В груди не давит?

— Нет.

— В глазах не темнело?

— Александр, — сказал Геннадий торжественно, — в глазах у меня, наоборот, посветлело.

— Это называется фотопсия, и ничего хорошего в ней нет.

Обработал ожоги на кисти, затем убрал подальше этот кипятильник, заново включил свет. Розетка в порядке, проблема была именно в нём.

Кипятильник, кстати, я осмотрел внимательно. Изоляция у провода была протёрта почти до жил и замотана синей изолентой в три слоя, причём давно. То есть он этой штукой пользовался не первый месяц и каждый раз выигрывал.

Варя принесла полотенце и пакет льда. За ней пришла Катя, и у Кати в руках был почему-то веник, видимо, схваченный просто для солидности.

— Геннадий, вы живой? — выпалила Варя.

— Не мешайте, — строго сказал Геннадий. — Это был важный опыт.

— Лёд не нужен, — сказал я. — Ожог электрический, он сухой. Полотенце давай, под руку подложу.

— Я ждал этого всю свою жизнь, — повторил тем временем Геннадий. — Это передаётся в нашей семье.

— Что передаётся?

— Восприимчивость, — сказал он. — К электричеству. Деда моего молния ударила, когда он в поле сено сгребал. Все разбежались, а он остался, грабли жалко было бросать. И он выжил. Три дня лежал, ничего не говорил. А потом стал видеть, где у людей хворь прячется.

— Как это видеть?

— Руками, — Геннадий пошевелил забинтованной кистью. — Он вёл ладонью над человеком, и там, где болит, ладонь грелась. Вся деревня к нему ходила. Отец тоже, кстати. Его в трансформаторной будке тряхануло, в семьдесят шестом, по молодости. Он в электрики пошёл, представляете? Как будто нарочно. И он погоду за сутки чуял. Ноги ломило. Я уверяю, это у нас родовое!

Я сел на табурет напротив.

Спорить с Геннадием — занятие бессмысленное, я это выяснил ещё в первый месяц знакомства. Но и молчать нельзя.

— Геннадий, — сказал я. — Про деда. Три дня не говорил — это, скорее всего, была контузия.

— А ладонь?

— А ладонь у него грелась ровно там, куда он её нёс, потому что он уже знал, где у человека болит. Он тридцать лет в деревне жил и