Бывает и хуже? Том 12 - Игорь Алмазов

— Денис Игнатьевич, — сказал я. — Я не задерживаю никакой выход на смену. Протокол о медосмотрах я подписываю прямо сейчас. Люди выйдут на смену, как только у вас будет подтверждение медицинского сопровождения. Это я вам обеспечу.

Я положил подписанный лист на стол.

— Остальное требует изучения.

Денис Игнатьевич молчал.

— Кстати, — добавил я, будто вспомнил на ходу. — Раз я буду осматривать ваш персонал, мне нужно понимать, с какими веществами эти люди работают. Покажите журнал учёта отходов.

Тарасенков посмотрел на юриста. Юрист посмотрел в папку.

— Он в производственном отделе, — сказал молодой человек.

— Хорошо. Значит, пришлите копию.

— Это внутренний документ.

— Это документ, который мне нужен для медосмотра, — сказал я. — Я запрошу письменно.

Юрист завода хотел что-то сказать, но Михаил Борисович опередил его тихо и очень вежливо:

— Все дальнейшие предложения, пожалуйста, в письменном виде.

Тарасенков смотрел на меня ещё секунды три. Потом встал.

— Ладно, — сказал он. — Как хотите.

Мы уже выходили, когда он добавил:

— Как бы вы не пожалели, что решили всё так усложнить.

Я обернулся.

— Я пожалею, если подпишу то, чего не понимаю.

Мы вышли с завода, покинули его территорию.

— Что теперь? — спросил я у юриста.

— По идее, они будут искать другой способ утилизации отходов. А с вашей инспекцией им придётся сформулировать бумагу по-другому. Ваша подпись так и так нужна им для запуска. Но прошу, ничего не подписывайте без меня.

— Это я уже понял, — кивнул я. — А журнал?

— Журнала нет, — спокойно сказал Михаил Борисович. — Иначе молодой человек не полез бы искать его в папке. Пишите запрос сегодня же, пока они не успели его завести.

Мы пожали друг другу руки и разъехались. Костя на служебной машине отвёз меня назад в поликлинику.

Ехали молча минуты три. Потом Костя осторожно заговорил.

— Сань, — начал он. — А вот ты там был внутри. Как оно вообще, завод?

— А что завод?

— Да я вот думаю, — он пожал плечами. — Они водителей набирают. Я узнавал. Пятьдесят пять на руки, плюс премия. У меня в больнице сколько выходит, сам знаешь, цифры смешные.

Знал. Цифру эту я видел в ведомости каждый месяц, и радости она не вызывала.

— Тебе там что предлагают? Служебную возить или на производство?

— Погрузчик, вроде. И бортовая машина. Сырьё, тара, туда-сюда по территории.

— То есть внутри цеха.

— Ну да, — сказал Костя. — А что?

Вот тут надо было быть аккуратным. Сказать ему прямо «там синтез неизвестно чего, вентиляция как в химическом производстве, ацетон цистернами» я не мог. Но и промолчать я не мог тоже.

— Костя, — сказал я. — Это хорошие деньги. Только их платят не просто так. Погрузчик в закрытом цехе — это восемь часов в воздухе, который непонятно с какими парами.

Костя помолчал.

— То есть вредность.

— То есть неизвестность, — поправил я. — Вредность — это когда написано в договоре про доплату и досрочную пенсию. А когда производство официально «ещё не запущено», вредности нет, а дышать уже есть чем — это другое. У тебя дочка школьница ещё, таскать всё это домой — не самая лучшая идея. Да и тем более непонятно всё с этим заводом. Ты бы не спешил принимать решение, подожди немного. Пусть оформятся, покажут аттестацию. А там видно будет.

— И то верно, — кивнул Костя. — Спасибо, Сань.

— И договор мне покажи, если дойдёт до этого. У меня теперь юрист есть, он проверит, чтобы тебя не обманули.

Костя усмехнулся и промолчал.

Мы доехали до поликлиники, я вернулся в свой кабинет.

Сел за стол, и тут комната перестала существовать. Я снова оказался в пустоте. Со мной снова решил поговорить тот самый голос.

«Ты держался хорошо, Александр Велесов. Я знал, что ты не сломаешься».

— Что происходит? Что с моей праной?

«Твой город стоит на пороге. Ты видишь только часть. Завод — это оболочка. Оболочка для чего-то другого. Внутри зреет то, что отравит не воду. Души».

— Что именно?

«Ты знаешь, просто не соединил всё воедино. В этот раз угроза серьёзнее, чем просто загрязнение города. В этот раз будут страдать люди».

— Я не допущу этого.

«Ответь мне на один вопрос. Готов ли ты пожертвовать ради города самым ценным? Готов ли ты снова на такую жертву?»

Пустота вокруг меня не имела ни стен, ни потолка, ни пола. Я стоял, хотя стоять было не на чём, и разговаривал с тем, чего не видел. За это время я к этому почти привык. Почти.

— О чём ты? — спросил я. — Что значит пожертвовать самым ценным? Говори прямо, без этих загадок.

«Ты знал, что вторая жизнь не бывает бесплатной, Александр Велесов. Я предупреждал тебя с самого начала. Цена пришла».

— Ты про мою прану?

«Твоя сила — это не то, что тебе дали. Это то, что ты принёс с собой. Ты пришёл сюда с ней, как приходят с сердцем и с памятью. А тело, в котором ты живёшь, чужое. И оно начинает её отторгать. Это уже началось. Ты сам это увидел».

— Увидел, — согласился я. — Латентность растёт и отклик всё слабее. Это я уже понял без тебя.

«Если ты хочешь защитить город до конца, тебе придётся отдать силу полностью. Без остатка».

Вот теперь стало окончательно понятно. Прана — это половина того, что я умею. Не диагностика, которую я умею сам, за это спасибо шести годам института и многим годам стажа в другой жизни. Прана — это то, что позволяет мне видеть, где болит, до того, как человек откроет рот. То, что может помочь починить гены у нерождённого ребёнка. Помочь людям на расстоянии.

Прана в этом мире развивалась по своему пути. Давно уже не было у меня рангов, как в прошлой жизни. Всё было иначе. И всё работало.

Без праны я останусь просто хорошим терапевтом в райцентре.

Хотя, если быть честным до конца, «просто хороший терапевт в райцентре» — это тоже не мало. Люди работают без