Игорь Подгурский - Инквизитор Красной Армии. Патронов на Руси хватит на всех!

При встрече с противником главные силы отряда подтягивались и разворачивались по обе стороны от железнодорожного полотна. В бой вступали все — от командира до повара и санитаров. Все были вооружены и в любую минуту готовы огрызнуться свинцом. Пески вокруг железной дороги скрывали много опасностей. Путь проходил по территории Бухарского ханства. Бухару уже проехали. Впереди Ашхабад, а там через несколько перегонов и Катта-Курган. Туда и стремился попасть Аким. Дальше своим ходом, если верить путевым записям художника Верещагина, которые он прочитал и сжег в кабинете Старшего брата Лазаря.

Поезд резко дернулся и остановился. Незапланированная остановка. Слева и справа пустыня. Поплавков выглянул из вагона, окликнул красноармейца, бредущего вдоль состава. Вместо винтовки кирка на плече:

— Браток, что случилось?

— Бабайки дорогу испортили. Развинтили рельсы в одном месте, метров в сорока еще. Зацепили крючьями, запрягли верблюдов и все звено вместе со шпалами отволокли в пустыню. Долго мы тут провозимся…

Аким спрыгнул на землю. Прошелся вдоль вагонов. В голове поезда на высокой насыпи копошились солдаты. Одни подносили рельсы, загоняли кувалдами костыли. Работа продвигалась медленно: сказывалась неопытность ремонтников, большинство ведь обычные солдаты, а не путейцы. Время тянулось в томительном ожидании.

Инквизитор решил размяться и пошел лично представиться командиру отряда в штабной вагон. Тот обнаружился аккурат в центре состава. Ошибиться невозможно. У дверей роскошного салон-вагона двое часовых. Предъявил мандат. Красноармеец-узбек явно не силен в грамоте. Лист бумаги держит вверх ногами и буравит взглядом. Но большая печать производит на него должное впечатление.

— Хоп, проходи, — разрешает он.

Из тамбура Поплавков ступил на чистую дорожку. Она ведет к широкой зеркального стекла двери. Постучал костяшками пальцев. Из-за двери донесся глухой бас:

— Да, войдите!

После коридорного полумрака салон кажется особенно светлым. Огромное окно занимает всю заднюю стену вагона. Пол покрыт узорчатыми пекинскими коврами. Вокруг большого овального стола — кожаные кресла и диван. В одном из них крупный мужчина в синем кителе морского офицера без погон. При появлении инквизитора он встает и идет навстречу.

Аким подал сопроводительные документы. Бумаги с печатями моряк бегло проверил для проформы. Вряд ли кто в здравом рассудке решит пофорсить в красной кожанке инквизитора. Поплавкову на одного выделили целую теплушку. Непозволительная роскошь по нынешним временам. Солдат распихали по остальным вагонам. Командир отряда об этом, естественно, знал, но первым на контакт не шел. Паровоз уже был под парами, когда Поплавков сел в эшелон. В последний момент, но не в последний раз.

Он молча читает, потом протягивает руку:

— Гавриленко, командир отряда.

Жестом приглашает садиться. Он коротко прояснил обстановку. Выяснилось, что никакого штаба, собственно, нет. В вагоне с ним едут адъютант, ординарец и отделение охраны. Командует отрядом через командиров рот и артиллерийской батареи. Громко сказано — батареи. Орудий — две двухдюймовки на открытых платформах и по паре ящиков снарядов к ним. Перед отрядом стоит задача — добраться до Катта-Кургана и поддержать советскую коллегию, если там еще есть кто-то живой. Все зависит от настроения эмира, засевшего в своей резиденции в Старой Бухаре. Сегодня красный — прикуривать можно. А завтра головы рубит и на кол для всеобщего обозрения. Сковырнуть можно, но команды из Москвы пока нет.

Поплавкова в первую очередь интересовала связь. Гавриленко развел руками:

— Радиостанции, сами понимаете, нет. Можете попробовать связаться на станциях по телеграфу и местному телефону. Все зависит от барышень-связисток. Назначили за ними приглядывать политконтролеров, но толку от этого мало. Как на станцию прибывает состав с вооруженными людьми, разбегаются, как тараканы. А с кем связаться хотите, не спрашиваю. Сам понимаю — служба… Через пять-шесть дней будем в Ашхабаде. Там две недели назад всех ревкомовцев и делегатов убили.

— Повесить эмира. Пусть Алимхан болтается с Кушбеки на воротах своего дворца, — поделился своим взглядом на событие инквизитор. — Даешь Ашхабад!

— Э-э-э, Восток — дело тонкое. Не все так просто, — моряк по привычке одернул китель. Ни единой складочки, словно только что из-под утюга ординарца. — Наших толпа растерзала. В клочья. Останки порубили и бросили собакам. Хоронить некого. Чудом спаслись только двое. Официальная версия — чернь, подстрекаемая дервишами. Эмир Алимхан как бы ни при чем. Соболезнование прислал и голову дервиша в чалме. Все приличия соблюдены. Попробуй разберись, чья это голова.

Моряк инквизитору понравился. Судя по выправке, манере говорить, он был из кадровых военных. Дольше, к его сожалению, поговорить не удалось. Разговор прервала беспорядочная пальба.

Инквизитор спрыгнул с подножки штабного вагона. Надо быстро разобраться в ситуации и действовать по обстановке. Быстро. Решительно. Наверняка.

Удар противника пришелся с головы состава. Ремонтников перебили первыми. Дальше наступление врага остановилось. С паровоза били по атакующим два пулемета. Инквизитор без раздумий рванул в сторону боя. Если собьют первый заслон, остальные не успеют занять оборону. Начнется резня.

Навстречу попался красноармеец в разорванной гимнастерке и без оружия. Поплавков сцапал его за грудки:

— Стоять! Куда драпаешь!

— На паровозе пулеметчика убило! Тикать надо. С одним «максимом» долго не сдюжат.

— За мной! Шевели поршнями, — инквизитор потащил за собой ополоумевшего от страха бойца.

Сразу видно, что из новобранцев. Необстрелянный. Только свинцовые мухи над головой зажужжали, сразу «труса празднует». Аким, когда мчался вдоль вагонов, видел, как из теплушек горохом сыпятся солдаты. Надо во что бы то ни стало выиграть время. Вперед к паровозу, где длинными очередями бил один пулемет. Один «максим» — один сектор огня. Второй перекрывал его мертвую зону. Сейчас обойдут — и второму расчету крышка. Надо непременно успеть. Не отпуская бойца, Поплавков на одном дыхании домчался до паровоза. Новобранец еле-еле успевал переставлять ноги, но не отставал. Перед тем забегом инквизитор коротко бросил: «Споткнешься, шею сверну». Сдержит слово инквизитор или просто пугает, проверять не хотелось…

С тендера, где стоял «максим», боец в буденовке снимал убитого. Это был, судя по серой потертой, под мерлушку, папахе, старый солдат-фронтовик. Еще один красноармеец лежал у колес паровоза, свернувшись калачиком, подтянув ноги к животу. На спине расплывалось темное пятно. Без них расчет вести огонь не мог.