Сын помещика 16 - Никита Васильевич Семин

Мужчина посмотрел на нее долгим взглядом, и в этом взгляде что-то дрогнуло — не насмешка, а что-то другое, чего Арина не разобрала.

— Тогда ваше желание уже сбылось, — сделав намек на улыбку, сказал мужчина. — Автор этих книг перед вами. Простите, что сразу не представился полным именем. Тургенев Иван Сергеевич.

Арина не нашлась, что сразу сказать — впервые за вечер.

— Вы шутите? — недоверчиво переспросила она.

— Таким не шутят, — ответил он спокойно. — Или вы представляли меня как-то иначе?

— Да нет же, — Арина подалась вперед, и голос у нее сам сделался жарче. — Не в том дело. Просто… Это так неожиданно. Я думала, что вы весь в работе, или что вы в Париже и никогда сюда не приедете. Я Лизу вчера перечитывала! Ночью, вместо того чтобы спать.

— Ночью читать — дурное занятие, — сказал он без всякой наставительности. — Я сам этим всю жизнь маюсь.

К вину он так и не притронулся. Затем расплатился за оба столика — Арина попробовала было возразить, но он не дал. И так незаметно вышло, что они оказались на улице: он в шубе, с рукописью под локтем, она в салопе поверх платка и бордового платья, и пошел снег. Мягкий, пушистый, создавая неповторимую атмосферу уюта и тайны. Подскочившему извозчику Иван Сергеевич махнул рукой. Арина поняла, что они пойдут пешком, и не стала возражать.

Разговор пошел про свободу.

Говорил в основном мужчина, а она слушала и не могла поверить, что идет сейчас рядом с автором тех книг, какими зачитывалась дома в последние дни. И его слова приятно отзывались в душе Арины. Тургенев говорил, что люди живут не по сердцу, а по расписанию; что у нас девицу выдают замуж, глядя на имение и на родословную, а на ее собственное чувство не смотрят вовсе; что и мужчина, которого женили так же, к сорока годам обзаводится привычкой, а потом называет ее судьбой. Что чувство — вещь, которой нельзя приказать, и потому брак без чувства есть самое обыкновенное бесчестие, только узаконенное.

— А ежели чувство не укладывается в правила? — спросила Арина, глядя в снег. — Ежели женщине мало того, что у нее есть?

Он ответил не сразу.

— Тогда она либо ломает себя, — сказал он, — либо ломает все вокруг, и все ее за это бранят. Общество устроено так, что женщине оно прощает многое, кроме желания. Она может быть глупа, зла, вздорна. Но она не имеет права ломать традиции и отношения с супругом.

Арина шла, слушала, и на душе у нее делалось тепло — будто она наконец встретила того родного человека, который сможет ее понять. И принять. Ей стало казаться, что она влюбилась. С первого взгляда, как в романах. Но это чувство вдруг было разбито вдребезги.

— Я узнаю этот взгляд, — сказал мужчина, покосившись на Арину. — Сам вижу его в зеркале постоянно. Но вынужден вас огорчить, у нас с вами вряд ли что выйдет.

— Почему? — невольно вырвалось из Арины.

— Я безнадежно и безответно влюблен и на иных дам смотрю лишь как на приятного собеседника и не более.

Арина остановилась. Ей показалось, что мир рухнул. Только что она вообразила себе, что встретила родственную душу, человека, который ее поймет и примет… И тут — влюблен.

Тут же она стала вспоминать, как Иван Сергеевич вел себя все это время. За весь вечер он ни разу не посмотрел на ее грудь, а только в лицо. Никаких срамных намеков тоже не делал, да и в целом — у Арины при разговоре с ним словно на миг пропало желание плотских утех, уйдя куда-то глубоко. Ей было просто интересно с ним поделиться своими мыслями, выслушать его мнение, которое совпадало с ее. И тут стало ясно, что он не смотрел на нее, как на женщину. От этого сделалось горько и обидно. А еще — больно. Но вдруг возникла сумасшедшая надежда, что слова о влюбленности — про нее. И как-то забылось, что Тургенев изначально дал понять, что это не так. И она тут же решила это узнать.

— А не в меня ли вы влюбились? — сказала она вроде с шуткой, но в уголках ее глаз притаилась надежда на положительный ответ. — Сегодня, вот так, с первого взгляда. Со мной это бывало. Люди смотрят и потом говорят.

Он грустно покачал головой, разбивая последние мечты.

— Нет, голубушка, — сказал он. — Не в вас.

И от этой мягкости, с какой он это сказал, было больнее, чем от самого грубого отказа.

Арину разобрала досада — острая, до слез, каких она сама от себя не ожидала. Она вцепилась в эту досаду обеими руками, потому что под ней было другое, поганенькое и несоразмерное: зависть. К той, кого он любил. К той, которую она не знала, чьего имени он не назвал. К той, настоящей, которая сейчас, может быть, сидит в Париже и не знает, что вот идут по снегу они двое и что женщина рядом с ним в бордовом платье уже ее ненавидит.

— Пойдемте, — сказала Арина вслух совершенно спокойно. — Проводите меня до дому, Иван Сергеевич. Мне тут недалеко.

— С удовольствием, — ответил он.

* * *

Петербург. Зал Дворянского собрания

Второе отделение начали без объявления, сразу, как только Венявский дал отмашку. И сразу стало ясно, что здесь все будет иначе.

Первой пошла сказка. Та самая, известная многим с детства. Только слова были другие. Печь, дева, помешавшаяся разумом, кровь, зло без конца и без края, и колобок, который катится не по дорожке, а по всему миру, сея зло, и никто его не может остановить.

Цесаревич побледнел.

Он не отвернулся, не привстал, не сказал ни слова — семнадцать лет, наследник, при людях нельзя, но руки у него сжались на коленях, и пальцы побелели. Но в этом страхе не было отвращения: было другое, куда хуже. Он узнавал. Он знал эту сказку, ему ее рассказывали в детской, и вот с ней сделали то, отчего ее нельзя было больше рассказывать детям, а он все