Сын помещика 16 - Никита Васильевич Семин

Сказал это, но видел — Арина понимала это умом, а вот ее тело требовало иного. И она может не удержаться. Ситуация же нынешняя напомнила мне мою встречу с Дарьей Воробьевой. Она тогда меня тоже зажала и требовала взять ее, или она начнет кричать, будто я ее насилую. В тот раз я сделал вид, что согласился, а вместо себя подсунул во тьме улицы Тихона. Подмены Дарья тогда не заметила. И лишь сейчас я понимаю, что если Воробьева узнает о моем обмане, то может подать на меня в суд за сводничество. Но в то же время это воспоминание дало мне подсказку, как можно ненадолго утихомирить плоть Арины, если она согласится.

— Если вы так желаете мужского тела, то я могу прислать к вам вечером своего слугу, — сказал я.

— Что⁈ — глаза Арины возмущенно распахнулись. — Мне? С чернью⁈

— Тихон болтать не будет, — продолжил я, сделав вид, что не заметил ее возмущения. — И у вас все будет по согласию. Это позволит вам утолить свой… голод и дождаться решения ее высочества. Подумайте. Время до вечера у вас есть.

Больше я ничего говорить не стал. Арина провожала меня возмущенным взглядом. Грудь у нее высоко вздымалась, будто она хотела набрать поглубже воздуха и что-то крикнуть мне вслед. Не крикнула.

На лестнице я перевел дух и, пока не унялось возбуждение, так и стоял на ступеньке. В том, что Тихон согласится, я не сомневался. А раз у них все будет по согласию, то и сводничества здесь нет. Вот только что у Арины возобладает? Дворянская гордость или желание мужского уда? Вечером и узнаю. Но с Настей мне надо уединиться как можно скорее! Может, даже завтра. Попрошу Александру с Софьей погулять, а там и…

В Дворянское собрание мы приехали загодя, когда в зале еще только зажигали канделябры и лакеи носили стулья, расставляя их по старшинству — кому ближе к сцене, кому с краю.

Настя за всю дорогу не сказала ни слова. В карете она держала на коленях папку с текстом своих партий и гладила ее ладонью, будто кошку.

— Не переживай, все будет хорошо, — постарался я ее успокоить.

— Роман, — шепнула она, — но мы же будем выступать перед самим цесаревичем! Так страшно…

— Он такой же человек, как и остальные, — сказал я. — Помни об этом, и станет проще.

— Такой же, — повторила она упавшим голосом. — Да не такой…

Софья с Александрой пошли занимать места на галерке, не слишком близко и не слишком далеко: так, чтобы девочке было видно, и чтобы кузина могла в любой миг увести ее, ежели та раскапризничается. Александра по дороге обернулась ко мне и одними губами сказала: «Удачи», а потом уж повела дочку вдоль ряда.

За кулисами было тесно и жарко. Музыканты уже разбирали инструменты: Тишков пристраивал контрабас, Иван с Андреем нервно теребили гитары; выздоровевший вчера Бродников сидел тут же — для подстраховки, а вторая солистка, взятая для подпевки, стояла у стены и беззвучно шевелила губами. Венявский ходил между ними с листом в руке и вполголоса повторял, что и за чем.

— Господа, еще раз, — говорил он, — порядок тот же, что на генеральном. Первое отделение — шесть номеров, потом перерыв. Никто не выходит и не садится без меня. Роман Сергеевич, все по моей команде. Анастасия Петровна, — он поднял на нее глаза, — вы выходите только на своих номерах. Я дам вам отмашку, не пропустите.

— Помню, — судорожно кивнула Настя.

Я отвел ее в уголок, где нас не толкали.

— Дыши, — сказал я. — И смотри на меня, а не в зал. Ты будешь видеть свечи и головы, и тебе покажется, что все смотрят на тебя. Так и есть: все будут смотреть на тебя, но не для того, чтобы найти изъян, а потому что им любопытно.

— А ежели я забуду слова?

— Не забудешь. Ты их знаешь лучше меня, ты мне их сама вчера напомнила, когда я перепутал куплет.

Она улыбнулась — коротко, через силу — и в эту минуту в дверях показался человек из придворной прислуги.

— Его императорское высочество изволили прибыть, — сказал он Венявскому и отошел.

Я подошел к краю кулисы и глянул в щель между полотнищами.

Зал стал наполняться людьми. Вот только их было мало — лишь сам наследник и его свита, от чего зал казался пустым. Я всмотрелся в лица вошедших. Было заметно их любопытство, у кого-то легкая скука, возможно и напускная, а один молодой юноша рядом с цесаревичем весело улыбался, что-то говоря ему.

Николай уселся на центральное место, а остальные стали рассаживаться вокруг него. И вот тут я замер.

Четвертым от цесаревича, присаживался пожилой мужчина с бакенбардами, который что-то говорил своему соседу. Я узнал его сразу, хотя не видел его уже давно, и было это в Москве.

— Генрик, — позвал я тихо.

Венявский подошел, глянул в ту же щель.

— Кто это? — спросил я парня, думая, не померещилось ли мне.

— Граф Строганов — попечитель Его Высочества, — сказал он ровно.

«Не померещилось», — сделал я мысленно вывод. Вот уж неожиданная встреча.

— А прочие кто? — решил я уточнить.

Генрик, не отходя от щели, стал называть — быстро, вполголоса, как человек, которому не впервой объяснять, кто есть кто.

— Тот, что справа от его высочества, с сединой, в полковничьих эполетах — Рихтер Оттон Борисович. Воспитатель, при наследнике безотлучно, — он сместил глаза. — Юношу в мундире, что сидит рядом, вы должны помнить — это брат наследника, Его Высочество Александр Александрович.

— Да, помню, — кивнул я. — Мне тогда показалось, что ему не понравилась моя музыка.

— Насколько мне известно, братья Его Величества очень дружны. Он мог прийти по просьбе цесаревича.

Приняв новую информацию, я перевел взгляд на еще не представленных гостей.

— Дальше, — продолжал Венявский, — сверстники Николая Александровича, его ближний круг: Николай Сергеевич Строганов, сын графа, и Александр