Сын помещика 16 - Никита Васильевич Семин
— Кому-то из присутствующих нездоровится? — удивился я.
— Лекарь всегда при наследнике, — ответил Венявский без выражения.
Он еще раз посмотрел в зал, потом на часы, потом на музыкантов, и лицо у него стало то, каким оно было всегда перед делом.
— Все, — сказал он. — Господа, по местам.
За кулисами сразу стало тихо. Слуги уже вынесли наши инструменты на сцену и все ждали лишь отмашки Венявского, взявшего на себя роль распорядителя концерта.
Генрик вышел на сцену. Публика притихла; он поклонился сперва наследнику, потом залу и заговорил. Коротко для пришедших гостей была озвучена программа концерта, после чего Венявский пожелал посетителям приятного вечера и махнул рукой. Все, пора на сцену.
Глава 18
28 января 1860 года
Петербург. Зал Дворянского собрания
Зал был почти пуст, и это бросалось в глаза каждому, кто в нем сидел. Свечей зажгли полный ярус, стульев выставили сотни, лакеи натерли пол до блеска — а людей пришло всего девять человек, не считая двух женщин на галерке, которых никто не рассматривал, потому что обе они приехали с музыкантами и сидели тихо.
Хотя посетить это мероприятие хотели многие, кто о нем слышал. Вот только мнение государя было иным.
Когда цесаревич сообщил отцу, что царицынский юноша, чьи песни уже разошлись по столице в списках, согласился дать ему концерт, император выслушал, подумал и сказал коротко: поезжай один, со своим ближним кругом, а больше никого не зови. Музыка там слишком необычная, а показать ее всему Петербургу — дело такое, о котором надобно сперва составить собственное мнение. Выпускать ли это потом на публику или оставить делом одного вечера, решится позднее, уже по составленному цесаревичем и его свитой впечатлению.
Потому и сидели в пустом зале лишь те, кого наследник взял с собой.
Венявский поклонился, огласил программу и отошел к музыкантам.
Начали уже со знакомых Николаю вещей. Гангут и Петропавловск. Юноше и в прошлый раз эти песни понравились, а сейчас он был рад, что сможет их слушать не один, а в компании со своими друзьями — Перовским и Строгановым-младшим. Ему хотелось, чтобы те разделили его радость от прослушивания, и иногда он украдкой поглядывал в их сторону.
Однако музыка вновь захватила цесаревича, и он слушал, подавшись вперед. Несмотря на то, что его учили держать себя в руках, уже на второй песне, о камчатском порте, он уже подхватывал про себя ритм — плечо чуть двигалось, а пальцы выстукивали ритм по подлокотнику кресла.
Его секретарь, Оом, сидевший по правую руку, повторял за ним все: и наклон, и остановку дыхания, и ладонь на подлокотнике. Федор Адамович был секретарем при наследнике уже не первый год и знал свою работу твердо: думать то же, что его высочество, и ни на минуту раньше его высочества.
Врач Шестов, напротив, думал совсем иное. Николай Александрович был его заботой с утра до ночи, и всякая резкая перемена в настроении наследника отмечалась им так же, как отмечают температуру. Он видел, как разгораются у него глаза, и это ему не нравилось: он знал за своим подопечным свойство увлекаться так, что после тот не спал две ночи.
Боголюбов, сидевший с краю, не смотрел на музыкантов — он смотрел в пространство перед собой, и в этом взгляде было то, что бывает у художника, когда в голове у него уже начал складываться холст: море, дым, сломанная мачта, лица у пушек. Он даже пошевелил пальцами правой руки, будто держал кисть. А затем не выдержал и достал из носимой с собой папки лист и карандаш и стал быстро делать набросок, по первому впечатлению, чтобы потом уже нарисовать полный холст.
Граф Строганов слушал с тем выражением, с каким человек, выросший на классической музыке, слушает чужое и незнакомое. Новый, неведомый стиль вызвал в нем недоумение: и то, что вместо стройного пения — какой-то речитатив под удары, и то, что вместо скрипок ведут гитары, и то, что слова выговаривают так, будто их не поют, а приказывают. Граф несколько раз перевел взгляд на Венявского — видимо, ища у него подтверждения, что происходящее здесь не случайность и не ошибка, а задумано так нарочно.
Рихтер слушал иначе. Оттон Борисович признал в этом ритме то, что знал по службе: поступь, счет, дыхание строя. Он не умилялся и не морщился, а именно признавал, что музыка эта имеет место существованию и на сцене, но больше — на армейском плацу. В его лице не отразилось ни одобрения, ни осуждения: пока он просто отмечал себе это.
Друзья наследника, Перовский и молодой Строганов, не сдерживались вовсе. Ожидания цесаревича не подвели, музыка им понравилась. Александр Борисович, длинный и нескладный, забыв, где он сидит, прихлопывал ладонью по колену; Николай Сергеевич сперва оглянулся на отца, потом махнул рукой и хлопал так, что перчатка съехала. Оба они выросли в казарменном и морском духе, оба слышали эти истории с детства — и оба, не сговариваясь, устроили овацию, когда исполнение завершилось.
А младший брат Николая, Александр, слушал молча. Он сидел прямо, лицо держал серьезно, как держат его мальчики, которым с детства внушили, что выказывать чувства непристойно. И пусть в прошлый раз музыка его оглушила и вызвала неодобрение, но сейчас он внутренне был готов и потому испытывал совсем иные чувства. Что-то в нем зажглось. Он подался вперед ровно настолько, насколько позволял мундир, и ни разу не посмотрел ни на соседей, ни на Рихтера, который был для него примером военного офицера.
После знакомых песен пошла новинка. Этот номер был иным, что почувствовали все, кто сидел в зале.
Песня была про человека у власти. Про кардинала, который держит в руках государство, не выходя из кабинета, знает про всех все, идет к своей цели через года, и в этой дороге не боится пролить кровь. Ни моря, ни пушек, ни палуб в ней не было; но быстрый ритм никуда не делся.
Цесаревич слушал