День Советского Сурка 2 - Адам Хлебов

Ему мало быть «учителем». Ему мало, чтобы на него смотрели как на «бога».

Ему нужно отобрать такую женщину у кого-то, показать, что он сильнее любви человеческой.

Почему он выбрал меня? Почему? Я для него тоже забавная зверушка, над которой он ставит эксперименты?

Что-то типа подопытной мыши, которая должна найти выход из лабиринта?

Как он меняет условия петли?

Кришнаиты раньше бегали в своём танце в другом конце Арбата. Потом все измеилось.

Что было в тот день?

Я решил, что я заново родился, все мои действия приносили страдания другим.

И решил смириться — прожить с миром.

Никого не трогать. Ничего не менять. Просто созерцать.

Но стоило мне медленно отказаться от сопротивления, от участия в его игре, то всё поменялось местами.

Кришнаиты снова возникли у меня на пути. Будто по его сценарию я должен был пообщаться с ними в самый первый день.

Но всё ли он контролирует?

Нет. Тогда бы он не позволил Косте выкрасть дневник. Почему плакала Белла?

Может, она прочитала его записи с подробным описанием убийств?

Была ли тетрадь в сумке у Беллы в первый день в метро? Я силюсь напрячь память, но ничего не вспоминаю, прошло уже два месяца.

Единственный способ узнать — это прожить точно такой же день, как и первый и встретиться с ней.

Я вскакиваю с кровати. Дежурная уже стучится в дверь. Прикрываюсь простынёй. Открываю.

Женщина осматривает меня с ног до головы, задерживается недовольным взглядом на простыне, потом поднимает глаза.

— Проснулся, дебошир?

Всё тот же неприятный сухой голос.

Я перехватываю простыню поудобнее и вспоминаю, что отвечал ей в первый день:

— Почему дебошир? — отвечаю я с вызовом. — Я, между прочим, вчера чуть не умер.

Она укоризненно качает головой:

— Эххх, — тянет она, — такой молодой, а такой бесстыжий. Вырвался из дома и решил пойти в отрыв? Залил глаза вчера, а теперь хочешь, чтобы тебя пожалели? Как тебе не стыдно!

— Мадам, — говорю я и чувствую, что мой голос становится грубее, — вы мне не мать и не отец, чтобы учить меня жизни!

Она открывает рот.

— Не надо мне тыкать. Я с вами детей не крестил.

Её лицо меняется. Я вижу разочарование, смешанное с лёгким презрением.

Она суёт мне в руки ту самую книжицу, отворачивается и, уже уходя, бросает через плечо:

— С вами всё ясно, товарищ. Так вы далеко пойдёте. Завтрак внизу, в ресторане, с семи до восьми тридцати. Карту гостя не забудьте.

Как-нибудь надо с ней поболтать и узнать, почему она такая злая.

— Хорошего дня, мадам. Добро пожаловать в мой день советского сурка, мадам.

Но она, не оборачиваясь, идёт по коридору.

Слышу гудок тепловоза. Смотрю в окно.

По путям, которые тянутся вдоль гостиницы, идёт поезд.

Старый, с товарными вагонами, которые я видел только в фильмах про войну.

Тащится еле-еле.

Может, побежать вниз, догнать, запрыгнуть в вагон и уехать прочь? Как это сделал Авдий Каллистратов из «Плахи».

Когда он вместе с гонцами за анашой запрыгивает в товарный вагон.

Уехать куда-нибудь далеко.

Долго смотрю в след уходящему поезду. Мы ещё повоюем, мой поезд ещё не ушёл.

Мой поезд ещё не пришёл!

Я оглядываюсь на стол, на паспорт, на карту гостя. Я подхожу к репродуктору на стене.

Кручу шляпку-регулятор до упора. Из динамика доносится приятный женский голос:

— … А сейчас прослушайте увертюру ко Второму концерту для фортепиано с оркестром Сергея Рахманинова. Исполняет…

У меня снова мурашки по коже от этого дурацкого Рахманинова.

Одеваюсь под музыку.

Я уже даже умею играть часть этой увертюры. Ужасно, с перерывами, как калека, но я обязательно научусь.

Кладу карту гостя в нагрудный карман рубашки.

Перед выходом заглядываю в зеркало в санузле.

Мне кажется, что я уже совсем не помню, как выглядел в моей прошлой жизни, окончившейся два месяца тому назад.

Хочу ли я обратно? Точно нет. Здесь, в дне советского сурка, мне лучше.

Я не говорю, что всё идеально, что-то лучше, что-то хуже, но только дурак променяет молодость и бессмертие на ипотеку и хреновую работу.

Как бы там ни было, чтобы меня там сегодня ни ждало за дверью, у меня есть явный плюс — я жив.

Выдыхаю и выхожу в коридор.

Заперев дверь, иду по указателю к лестничному пролёту.

Дверь ближайшего номера отворяется, и из неё задом выходит мужик лет шестидесяти.

Он в шляпе, чёрном костюме, с чемоданом в руках. Замечаю его слишком поздно.

Мы сталкиваемся с ним в коридоре.

Он выпускает чемодан из рук. Чемодан с грохотом падает, раскрывается. Слышу звук лопнувшего стекла.

— Чпук!

По коридору тут же разносится амбре. Хороший коньяк. «Праздничный».

У петли времени есть чувство юмора, у меня что ни день, то «праздник».

Знакомые пачки. Вспоминаю свои походы к спекулянтам, по ресторанам, на Рижский рынок за цветами.

Как ни странно, больше эти деньги потратить некуда.

Не, ну можно купить в Южном порту какой-нибудь «Жигуль», ну а смысл?

Я даже купленную машину на учёт не смогу поставить, для этого нужно ехать по месту прописки.

Мужик тем временем успевает облаять меня:

— Смотри, куда прёшь! Ирод! Нарожали идиотов!

В первый день к деньгам я не притрагивался, поэтому и сейчас я прохожу мимо — важно сохранить действия и события.

В первый день у меня были наиболее доверительные отношения с Беллой, а я как дурак начал подкатывать к ней со своей обнажёнкой.

— Ну и бабло! Может, помочь собрать трудовые, заработанные потом и кровью?

— Иди отсюда!

Пожимаю плечами.

Молча направляюсь в сторону лестничного пролёта и через минуту оказываюсь в вестибюле здания.

Выхожу, вижу женщину в гостиничной униформе у входа в ресторан.

— Ресторан пока закрыт, — говорит дежурная. У неё усталое лицо. — Можете пока посидеть в кресле, почитать свежие газеты.

— А кроссворды там есть? — спрашиваю я неуверенно.

Дежурная смотрит на меня с лёгким удивлением.

— Не знаю, посмотрите вон там.

Я киваю и оборачиваюсь. Стеклянный журнальный стол с аккуратной стопкой газет стоит в углу.

Слышу людские голоса — Николай и Марина.

Ловлю себя на мысли, что я давно её не видел, но моя неприязнь никуда не делась.

— Идём быстрее!

Второй секретарь, как всегда, добирается до столика первым.

Марина наблюдает, как её спутник ищет газету с кроссвордом.

— Нашёл! Будет чем занять себя. Интеллектуальный труд сделал обезьяну