День Советского Сурка 2 - Адам Хлебов

И только когда поднимаю край подушки на кушетке, снова вижу её.

Белая хлопковая рубашка. Та же самая. С тёмными пятнами крови.

Я разворачиваю её медленно. Всё так же, как вчера. Расположение пятен идентичное.

Подхожу к большому зеркалу и долго смотрю на своё отражение.

Потом начинаю обстукивать раму и стену вокруг. В одном месте звук меняется — становится более глухим, пустотелым.

Надавливаю. Сначала ничего. Потом сильнее, со сдвигом в сторону.

Тихий щелчок. Зеркало вместе с частью стены подаётся и медленно отъезжает, открывая узкий тёмный проём.

Я захожу.

Зеркало заезжает обратно.

За зеркалом помещение, больше похожее на пункт наблюдения.

Здесь беспорядок, будто кто-то что-то искал в торопях.

Перевёрнутый стул, сдвинутый и стоящий посреди комнаты письменный стол, за которым на полу валяются разбросанные фотографии.

Я беру верхнюю. И охреневаю. На ней сфотографирован я. Кажется, первый день, возле тех самых рассказчиков анекдотов.

Снято чуть сверху и сбоку, будто из окна второго этажа.

Следующая. Я выхожу из гостиницы утром, в руках паспорт и карта гостя.

Ещё одна. Я у метро «Спортивная», в тот момент, когда обычно сталкиваюсь с качками.

Ещё. Я стою у видеосалона, куда ходил сдавать бутылки.

На некоторых я даже не один — в кадре мелькают Серёга, Алла, люди из пивной.

Вот мы с Наташей заходим в подъезд, где расположена её квартира.

Я перебираю их медленно.

Мне неприятно осознавать, что всё это время за мной следили.

Когда поднимаю следующую фотографию — становится значительно хуже.

На ней я мёртвый.

Лежу на полу в номере Марины. Грудная клетка в крови, рука откинута в сторону.

Ножевое. Тот самый удар Гриши.

Снято сверху, с небольшим смещением.

Я вижу, что кто-то с тщательными навыками фотографа-криминалиста фотографировал меня после смерти.

Вот дверь пивного бара, вот ресторан гостиницы «Юность»…

Моё внимание привлекают три тетрадных переплёта, лежащих на полке в углу.

Тетради точно такие же, как та, что была у Кости за пазухой.

Я подхожу к ним, хватаю первую, раскрываю.

Ничего.

Все страницы аккуратно вырваны под корень.

Вторая тетрадь — с ней то же самое. В третьей тоже вырваны страницы.

Замечаю краем глаза движение.

По ту сторону стекла кто-то есть.

Медленно подхожу к нему. Я вижу всё, а меня не видно.

В помещении появился Артур.

В руках у него двадцатилитровая канистра. Он ставит её на пол, откручивает крышку и начинает обливать бензином всё, что видит.

Артур обильно обливает комнату. Когда канистра пустеет, он оставляет полоску и достаёт из кармана коробок спичек, чиркает одной и бросает её на пол.

Огонь вспыхивает мгновенно. Бензин вспыхивает широкой жаркой волной.

Пламя лижет кушетку, раму, шкаф, поднимается к бордовым стенам.

Я еще могу проскочить миом полыхающей мебели, срываюсь к зеркалу и давлю на клавишу, которая должна открыть выход.

Ничего не выходит. Ещё раз. Ещё. Зеркало заклинило.

Хватаю перевёрнутый стул и со всего маху бью им в стекло. Удар отдаётся в руках тупой болью. Стул отскакивает.

Стекло даже не треснуло. Бью ещё раз, уже обеими руками, с размаху. Тот же результат. Будто бронированное.

Дым начинает просачиваться через щели. Сначала тонкий, едкий, потом густой, серо-чёрный.

Он заползает в пункт наблюдения, щиплет глаза, дерёт горло. Я кашляю, прижимаю рукав ко рту, бьюсь в зеркало плечом, кулаками, снова стулом. Бесполезно.

Жар уже чувствуется кожей. Воздуха становится всё меньше. Я мечусь в этом каменном мешке.

Не сдаюсь, ищу выход. Здесь должен быть второй выход.

И в самый последний момент, почти вслепую, рука нащупывает на стене небольшой металлический рычаг.

Дёргаю его вниз изо всех сил.

В стене с тихим гидравлическим шипением отъезжает узкая панель. За ней — тёмный узкий проход.

И сразу возникает сильный сквозняк.

Дым, который до этого медленно заползал в каморку, теперь с затягивает внутрь наблюдательного пункта.

Всё мгновенно тонет в густой серой пелене. Ничего не видно. Глаза режет, в горле встаёт огненный ком.

Я срываю с себя рубашку, которая до сих пор пахнет пролитым утром кофе с молоком, комкаю ткань и прижимаю к лицу.

Дышу через неё короткими вдохами. Запах кофе смешивается с едкой гарью и бензином

Получив дополнительную тягу, пламя за зеркалом мгновенно вспыхивает и превращается в огненное облако.

Огонь с рёвом заполняет всё пространство, озаряя наблюдательный пункт багрово-оранжевым заревом.

Жар охватывает спину раскалённой волной.

Зеркало не выдерживает перепада температуры и с оглушительным треском разлетается на сотни осколков.

Мелкие стеклянные куски зеркала врезаются мне в спину, плечи, одновременно обжигая и рассекая кожу.

Я падаю на колени.

Кислорода в лёгких почти не остаётся. Я кашляю, горло сжимают спазмы, в глазах темнеет.

Я ползу на четвереньках к чёрному проёму, уже почти ничего не соображая, вижу перед собой свою тень. На пороге падаю и отрубаюсь.

День шестьдесят второй.

— … Созданный волей народов, единый могучий Советский Союз… Славься, Отечество наше свободное.

Я слушаю гимн, первые два четверостишья я уже выучил наизусть.

Лежу и думаю о том, что есть вещи похуже, чем смерть от удара ножом или спицей.

Удушье — вот самая неприятная и мучительная концовка.

Memento mori. Помни о смерти.

Создаётся такое впечатление, что петля времени решила ознакомить меня со всеми современными способами ухода человека из жизни.

— Партия Ленина — сила народная, нас к торжеству коммунизма ведёт.

Я всё ещё в шоке от пережитого. Кто-то может фотографировать меня и сохранять фотки.

Получается, не зря я думал, что самые серьёзные изменения произошли после того, как я сходил в фотоателье и сфотографировался с описанием вчерашнего дня.

Верховенский. Вот ключ к разгадкам. Он ведёт дневник и, похоже, единственный в этой реальности, кто понимает, что именно со мной происходит.

В этих дневниках он записывает важные события, к ним прилагаются фотографии. Но как, как он их сохраняет?

Он может перемещаться во времени? Создавать события?

Более того, чем ближе я к нему подбираюсь, тем больше у меня в душе растёт уверенность, что он всем этим управляет.

Ну если не всем, то он точно понимает, к каким последствиям приведёт убийство того или иного человека.

Вчера это был Костя, много дней назад — я. Похоже, его совсем не волнуют изменения.

Секта кришнаитов — это игрушка его извращённого ума. Группа для удовлетворения всех нарциссических желаний.

Ему