Народный юрист - Алексис Опсокополос

А ещё здесь повсюду были фотографии. Они висели на стенах в рамках и без рамок, стояли на полках перед книгами, теснились на серванте. С них смотрели дети самых разных возрастов, от совсем малышей до уже взрослых мужчин и женщин. Мальчик в бабочке за фортепиано едва доставал ногами до педалей. Две девочки в белых блузках, с одинаковыми бантами, держали в руках грамоты. Долговязый парень во фраке сидел у рояля на большой сцене.

Много снимков было сделано на концертах, среди цветов, и на многих была сама Галина Петровна, где-то ещё темноволосая, где-то уже седая. Скорее всего, всё это были её ученики. За тридцать лет частных уроков их у неё набрался, наверное, не один десяток.

Но одна фотография привлекала к себе внимание больше остальных: она была размером с хороший плакат, в широкой раме. Снимали, судя по всему, не так уж давно: Галина Петровна на ней была почти такой же, как сейчас, разве что чуть моложе. Лет пять назад, не больше. Концертный зал, край сцены, за спиной тяжёлый бархатный занавес. Рядом с Галиной Петровной молодая женщина в длинном концертном платье. Они стояли в обнимку, и обе улыбались широко и по-настоящему, совсем не для фотографа. Остальные снимки я пробежал глазами на ходу, а у этого невольно задержался.

— Это Верочка, — сказала Галина Петровна, заметив, куда я смотрю. — Моя гордость. Я её с трёх лет учила.

— С трёх лет? — удивился я. — Разве в таком возрасте уже учат?

— Кого-то и в пять рано, а Верочку было в самый раз, — ответила она. — Её ко мне Боря привёл, сосед мой, это его дочка. Сама от горшка два вершка, а от инструмента не оттащить.

Про Борю я уже слышал. Ещё у нас в конторе Галина Петровна рассказывала, что на площадке у неё три квартиры: в одной живёт она сама, во второй вредный квартирант, а в третьей — Боря с женой. Люди они, по её словам, милейшие, знакомы с Галиной Петровной сто лет и ни разу за всё это время не поссорились.

— А где это снимали? — спросил я.

— В Москве, на концерте, — ответила Галина Петровна. — Я слушала её из зала и всё не могла поверить, что это моя Верочка. Которой я вот за этим самым инструментом первые ноты показывала.

Галина Петровна ещё немного постояла у фотографии, а потом повернулась ко мне.

— Да вы присаживайтесь, — сказала она и показала на кресло.

Я сел. Хозяйка не стала садиться напротив, а осталась стоять у фортепиано, положив ладонь на крышку, и спросила:

— Ну что, Илюша? Что вам сыграть?

Она назвала меня Илюшей тепло, по-домашнему, словно обращалась к близкому человеку, а не к юристу, которого видела второй раз в жизни. Вчера у нас в переговорной она сидела на самом краешке стула, а сегодня, у себя дома, держалась спокойно и уверенно. Здесь я был уже не юристом, к которому она пришла за помощью, а гостем, который явился к ней на урок. Вот и разговаривала она со мной так же, как со своими учениками.

— Давайте что-нибудь такое, чтобы наверняка, — сказал я. — Ваш сосед сейчас, я уверен, сидит за стенкой, слушает и ждёт. Раз уж мы хотим его взбодрить, сыграйте ему что-то посильнее, от чего он уж точно взбодрится.

Галина Петровна посмотрела на ту стену, что была общей с соседской квартирой, немного подумала и сказала:

— Тогда давайте Рахманинова. Прелюдию до-диез минор, сочинение три, номер два. Её-то он точно услышит.

Знать бы ещё, что это такое. Нет, кто такой Рахманинов, я, конечно, знал: русский композитор, классика. На этом мои познания и заканчивались. Что у него за прелюдии, чем до-диез отличается от просто до и зачем прелюдии номер, я понятия не имел. Но признаваться было стыдно. Галина Петровна назвала эту прелюдию как нечто само собой разумеющееся, и переспросить я не решился.

— Да-да, — ответил я с самым серьёзным видом. — Вот она прям отлично подойдёт. Самое то. И погромче, пожалуйста.

Галина Петровна улыбнулась и ответила:

— Погромче можно. Это произведение не только можно, но и нужно играть погромче!

Она подняла крышку над клавиатурой и села на круглый вертящийся стул. Подкрутила его под себя, поставила ноги к педалям, положила руки на колени и секунду просто сидела. А потом подняла руки и опустила их на клавиши.

Первые три ноты грохнули так, что я вздрогнул. Низко, тяжело и очень медленно: бам, бам, бам. Эту музыку я, оказывается, прекрасно знал. Слышал, и не раз. В каком-то фильме или в передаче, может, даже у кого-то на телефоне вместо звонка. Только кто бы мог подумать, что это Рахманинов. Прелюдия до-диез минор, сочинение три, номер два. Ну, теперь хоть буду знать, как оно называется.

Галина Петровна играла, а я слушал и понимал: никаких замеров тут не нужно, соседи это слышат. Все соседи, с этажа выше и с этажа ниже в том числе. С другой стороны, время-то дневное. А через капитальную стену это явно не дотягивает до тех шестидесяти трёх децибел, что насчитали в заключении «АкустикПро». Стены здесь всё-таки не картонные.

Но слышно было хорошо. Ещё как слышно. Такую соседку я бы себе, конечно, не хотел. Соберёшься в субботу отоспаться, а ровно в десять утра из-за стены тебе Рахманинов на полную громкость. Но хотел не хотел, а бабка права по всем законам: играет днём, у себя дома, на своём инструменте. Так что будем защищать.

А потом я перестал думать про децибелы и просто смотрел на Галину Петровну. За инструментом она стала другой. Спина выпрямилась, плечи расправились, и вся она подалась к клавишам. Когда пошла быстрая середина произведения, руки у неё забегали так, что я перестал успевать за ними глазами. Она раскачивалась вместе с музыкой, наклонялась к самым клавишам, откидывалась назад и снова подавалась вперёд, и старый круглый стул под ней поскрипывал в такт. Глаза она то закрывала, то открывала, и тогда смотрела куда-то поверх пюпитра, на стену, но вряд ли её видела. Уже как будто не старушка.

Пожилая учительница музыки куда-то подевалась, а за фортепиано сидела совсем другая Галина Петровна. Играла она жёстко, в полную силу, без малейшей жалости к инструменту. В том, что играть она