Сын помещика 16 - Никита Васильевич Семин

На этих словах Михайлова пробило в пот. Неужели Арина все же получит мужа? Да еще такого солидного, с чином и репутацией? И при связях к тому же. Вот только интуиция шептала пожилому дворянину, что рано радоваться и стоит дочитать послание до конца. Что он и сделал. И чуть не потерял дар речи.

Скородубов писал, что затем, в Рязани, Арина затеяла другое. Она попыталась подговорить свою служанку Ирину, чтобы та в темной комнате заняла ее место, а сама подняла бы шум на весь постоялый двор, будто офицер взял дворовую девку силой. Ирина, однако, сделав вид, будто согласилась, все рассказала Петру Егоровичу. А когда он спросил у Арины Борисовны, так ли это, то та побледнела и отпираться не стала.

Борис Романович встал. Прошелся по кабинету до двери, вернулся, снова сел, но письмо в руки не взял — держал его на столе ладонью, точно боялся, что оно уползет.

Он еще раз перечел абзац про Тамбов. Кому иному описанное показалось бы чушью и попыткой свалить вину за лишение чести девушки с себя на нее саму. Но Михайлов знал свою дочь. Она уже один раз пыталась провернуть этот фокус. Как знал он и Скородубова — тот бы таким шутить не стал. Выходит, в письме — все правда. Не удержалась-таки Аринка! Полезла в койку к своему сопровождающему! И ладно бы лишь это — прошла ночь и забыли. Но сводничать-то зачем⁈

— Черт! — со злостью выдохнул Борис Романович. — Такой шанс, дуреха, упустила!

А ведь какие перспективы перед ней открывались! Капитан, офицер флота, вдовец, человек с именем, с жалованьем, с домом, отец двух дочерей, человек честный и прямой. И после одной ночи не отвернулся, ни посчитал Арину блудливой девкой, а лично предложил ей пойти под венец. И если бы Арина не думала лишь своим нижним местом, куда все мозги видать у нее утекли, то все бы все поняли. И приняли. И уважение бы к ней вернулось — не только дома, но и от соседей.

Чем больше Борис Романович думал об этом, тем сильнее росла его досада. Настолько, что стало тесно воротнику: ведь это была не просто свадьба. Это был бы союз двух родов! Глава дворянского собрания их уезда и капитан боевого корабля, приписанного к порту их города. Да их совместные связи позволили бы стать такой силой, что никто в Царицыне бы против пойти не посмел. Это был и его, Бориса Романовича, покой. С таким зятем можно было бы не переживать о будущем своего рода.

А она взяла и все это выбросила. Не успокоилась. Еще и обиду Скородубову учинила. Как бы он теперь из хорошего знакомого во враги не перешел. Борис Романович от таких мыслей ходил из угла в угол, как загнанный зверь.

Но потом все же нашел в себе силы сесть за чтение дальше. И мысленно облегченно выдохнул. Скородубов писал, что служанка Ирина рассказала ему с просьбой хранить тайну, что ее госпожа больна. Но не телесно, а духовно. От чего и мечется и проказы такие учиняет.

— Хоть у одной голова работает, — пробурчал себе под нос Борис Романович.

Конечно, выставить свою госпожу душевно больной — за подобное не только выпороть могли, но и на каторгу отправить. Вот только в случае со Скородубовым и тем, как с ним поступила Арина, это был лучший вариант. Получалось, хоть дочка Михайлова и подлость хотела совершить, но не по злому умыслу, а из болезни душевной. Такое и простить можно. Что, очевидно, Петр Егорович и сделал. А ведь мог и в суд пойти!

Борис Романович взял платок и вытер выступивший на лбу холодный пот — настолько он испугался, стоило представить, что его девочку судят за сводничество, лишают дворянского достоинства и ссылают на каторгу. На этом о роде Михайловых можно было бы забыть.

В конце Скородубов писал, что о случившемся непременно поставит в известность Романа Сергеевича Винокурова, дабы юноша знал, какого человека возьмет под свою опеку по просьбе Михайлова. Писал, что сочувствует отцу, у которого дочь одержима таким недугом, и что не судит его за то, что он не все сказал при отправке. Но тут же, в тех же строках, и выговаривал ему за это умолчание: он, Скородубов, повезя Арину через половину России, ни о чем не знал, а ведь именно ему вручать Арину юноше и объясняться с ним.

Этот выговор Борис Романович проглотил не поморщившись. Офицер был прав, и всякая попытка оправдаться здесь выглядела бы еще хуже проступка.

Самое плохое было в ином.

Он прошел к столу и взял верхнюю газету из тех, что принесли утром. В ней, на второй странице, под перепечаткой из «Правительственного вестника», стояло то, о вчера говорили в собрании: высочайший рескрипт о введении реформы в их губернии, как в опытовой. И имя автора в том рескрипте — Винокуров.

И ранее юноша умел отстаивать свои интересы, даже не взирая на почти полное отсутствие связей в городе. А уж теперь, когда его отметил сам государь, он способен одним словом поставить крест на их роде. Не понравится ему поведение Арины — и все. Ничего уже не поправишь. И Борис Романович сильно сомневался, что его дочка осознает, насколько изменилось положение Винокурова.

Михайлов скрипнул зубами. Идея попросить юношу пристроить Арину казалась раньше ему красивой. И его связи, представлявшиеся до этого благом, внезапно обернулись угрозой. И все из-за поведения одной девицы, что не может удержать свою похоть в узде! Вот уж воистину — смертный грех ее обуял!

— Ладно, сделанного не воротишь, — выдохнул обреченно Борис Романович. — Арина уже должна была добраться до Петербурга. Срочных телеграмм тоже не поступало. Авось, попустит.

Михайлов сложил лист с письмом, положил его в ящик стола и запер тот на ключ. Потом позвал человека — подать шубу и шапку.

— Куда изволите, барин? — спросил слуга, подавая требуемое.

— В церковь, — сказал Михайлов.

Он не стал объяснять, зачем во внеурочный час туда подался. Хотя интерес его был не праздный. Раз уж все в руках господа, то к нему и обратиться нужно. Купив две свечки тут же у прислужника, одну Борис Романович поставил у образа Спасителя — о здравии Романа Сергеевича, чтобы человек этот, к которому он сам, своими руками отправил свое дитя,