Сын помещика 16 - Никита Васильевич Семин

— Но сдюжит ли он? — озадаченно спросил цесаревич, помедлив. — Ему еще и шестнадцати нет, а вы ставите его во главе дела, которое уровня губернатора, не меньше. Ему же придется работать с людьми очень высокого чина и возраста, которому он сам не соответствует. С губернатором, предводителями дворянства, да даже исправники и жандармский штаб-офицер выше его по чину, потому что Роман не на службе! Никто из них не станет смотреть на него, как на начальство. Они его учтиво выслушают, проводят до экипажа и сделают по-своему.

Александр скупо улыбнулся, радуясь прозорливости сына.

— Именно потому хоть официально главой комиссии будет назначен он, но за его спиной будет стоять другой человек, — сказал мужчина. — Первым лицом в ней идет автор проекта, это так. Но старшим при ней будет Константин Николаевич.

Цесаревич поднял глаза.

— Дядя Константин?

— Да. Не зря же я его с морского министерства снял. Потому смотри, как выходит: в дела он вмешается не с первого дня, и не со второго. Пусть сперва юноша покажет, чего стоит. А Константин в дело вступит лишь тогда, когда увидит, что Винокуров не тянет: расставит людей, соберет бумаги, скажет губернатору то, чего Винокуров сказать не сможет по своему чину. Но до той поры будет стоять тенью за его спиной. Тенью, но такой, какую чиновники чуют за версту. Это уже не позволит им саботировать внаглую: не напишут пустую отписку, не утопят дело в отсрочках, не сведут артели к одним разговорам. И при этом в руках юноши будет комиссия, где он — главный, и мой указ. А Константин — будет моими глазами и негласной опорой ему. Кто в таких обстоятельствах идет против человека, у которого за спиною великий князь? Так он сможет проявить себя, и если добро справит дело, то будет в дальнейшем и тебе верной опорой, на которого ты сможешь положиться, когда сменишь меня.

— Потому, Николай, мне и нужно увидеть его в деле. Написать полтора десятка листов о том, как надобно освобождать крестьян, многие способны. Но совсем другое — встать в феврале в уезде, где помещики его проклянут, где исправник будет смотреть волком, а мужик придет на сход с топором за поясом и с одним вопросом: земля чья? Кто сумеет в тот день говорить и с теми, и с другими, тот и сам чего-то стоит. Кто не сумеет — такого лучше к делам далее не привлекать и держать его в стороне.

Цесаревич сидел неподвижно, переваривая свалившиеся на него сведения. Отец впервые сказал ему, кого он прочит из «простых» дворян сыну в ближний круг.

— Благодарю за столь полный ответ, Ваше Величество, — сказал он наконец. — Тогда может и не стоит его тревожить с тем концертом? Пускай лучше готовится к отъезду…

— Нет уж. Раз он обещал, пусть исполнит свое слово. Так что ответь ему и назначь дату, — сказал государь.

Затем он вернулся к папкам, показывая, что разговор окончен. Цесаревич не стал задерживаться. Ему еще предстояли занятия по военной подготовке и конная прогулка. Наставник будет недоволен опозданием. А Роману он отпишет этим же вечером. Пятница или суббота? Наверное, пусть будет пятница. Лишний повод немного сократить свои вечерние занятия и разбавить монотонность дней столь необычной музыкой, как у юноши.

* * *

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Вернувшись от Костовича, я не стал сразу садиться за ужин, а вновь сел бумагу. Настя сильно удивилась: что же опять стряслось, что я вынужден так торопиться.

— Нужно Елене Павловне пару строк написать, — коротко ответил я.

— Только не засидись, а то ужин остынет, — вздохнула Настя.

Над запиской я просидел дольше, чем над письмом к цесаревичу.

Всего-то и надобно было сказать: двигатель готов, помните ли вы, ваше императорское высочество, наш уговор, и если помните, то позвольте его показать. Но за этими немногими словами стояло другое, о чем в письме писать не следовало. Я собрался привезти в Михайловский дворец железо, которое громыхает, чадит и стоит денег. А в четверг там будут люди, у которых этих денег довольно, и заводики, и земли, и охота до всего нового, что сулит прибыль. Просить ее высочество об одном и надеяться на другое — так, чтобы она этого не разглядела — было бы и глупо, и нечестно. Она за версту видела, когда человек вертится.

Поэтому я написал прямо. И попросил ее высочество позволить мне не только привезти двигатель в четверг, к тому часу, какой она назначит. Но и предупреждал, что лучше сделать это до начала салона, потому что запах от нее не цветочный, шуму в ней на двух кузнецов, а в залах, где примут ее гостей, ломать паркет ради этой забавы я не желаю. Показать можно во дворе или в сарае; инженер, ее строивший, приедет с тетрадью, где записаны испытания, и привезет двух мастеровых себе в помощь. И кроме того я просил ее разрешения показать этот двигатель иным ее гостям, коли те посчитают это достаточно интересным для себя.

Отдельной строкой я решил приписать, где и у кого подобный двигатель может иметь интерес. И тут приложил тот список, который по моей просьбе написал Виталий Степанович.

Потом перечитал, исправил пару мест, вычеркнул одно слово и вписал другое. Показалось, что я слишком уж напираю на то, чтобы показать двигатель не одной великой княгине, а в первую голову — ее гостям. Не обидится ли? Чуть подумав, поправил формулировки, подчеркнув, что самое главное для меня — выполнить наш уговор, а потом уж показать двигатель тем, кто этого пожелает. И уже тогда немного успокоился.

Сложив лист, я отдал его Тихону и повелел наутро везти его в Михайловский дворец и передать там Елене Павловне, а потом дождаться ответа и не уезжать, пока его не получит. Ну вот, теперь можно и поужинать.

Петра Егоровича я услышал еще на лестнице: шаг у него был ровный, тяжелый, как у человека, привыкшего ходить по палубе в качку. Он пришел поздновато, видимо подумал, что мы будем репетировать много часов. Настя бросилась открывать сама, опередив Тихона, и минуту в прихожей было слышно только, как она что-то быстро говорит отцу, не давая ему снять шинель.

Он вошел в комнату, огляделся — по-хозяйски, без стеснения, но и без нахальства, каким оглядывают чужое