Сын помещика 16 - Никита Васильевич Семин

этом, а в том, что Винокуров тогда стрелял в человека безоружного и тогда, когда он уже угрозы для него не представлял. Ты же учишь право, должен знать, что по нашим законам это уже не оборона, а лишнее. Однако его будут судить свои — дворянин отвечает перед равными ему, ты это тоже знаешь. И подставить его пытались самым мерзким образом, что тоже учтется. Если же все же суд решит, что Винокуров повинен и должен за это убыть на каторгу, то у юноши остается возможность подать мне прошение о помиловании. И он может быть уверен, я его удовлетворю. Но сомневаюсь, что до этого дойдет. Самое большее, что ему вынесут — церковное покаяние. Так что переживать тебе не о чем.

— Тогда зачем суд вовсе? — не отступил цесаревич. — Вы могли бы велеть прекратить дело.

— Мог, — согласился государь. — Но все должно быть по закону, а не вопреки ему. Чтобы это видели все — даже тот, кому я благоволю, не уйдет от правосудия.

— И давно ли его подставить пытались?

— Нет, буквально на прошлой неделе, — усмехнулся государь.

— И уже суд? — удивился Николай. — Так скоро?

— Ты же знаешь, что суд собирается от трех до четырех раз в год, — пожал плечами император. — В этом году первый раз он будет собираться в конце этого месяца, и работать в течение двух недель. Я всего лишь попросил Василия Андреевича, чтобы он оформил дело Винокурова должным образом в кратчайший срок, а суд его рассмотрел вне всякой очереди в первый же день своей работы. Что согласись, весьма немало.

— Простите, государь, тогда я не понимаю спешки. Дело пустяшное — вы сами так сказали. А поспешность вокруг него такая, будто решается что-то поважнее.

— Потому что и решается.

Государь посмотрел на сына прямо, без усмешки и без прежней мягкости.

— Причин тут несколько, и все они сходятся к одному сроку. Первая — посевная. В марте мужик выходит в поле, и к тому времени по новой реформе в губернии должно быть готово все. Не бумага готова, а дело: людей распределить по артелям, с каждого согласие взять, паи расписать, книги завести. Плуг и жатку каждому не выдашь — артели надобно запасти сеялками, а их в самой Саратовской губернии, может статься, и не найдут в нужном числе. Тогда заказывать придется из других мест, а это недели на переписку, торг и доставку, и то — если поспешить. Кто не начнет в марте, тот опоздает на год, и год этот мужику придется пахать по-старому, и реформа, о которой уже объявлено в газетах, не сдвинется ни на шаг. Потому мне и нужно, чтобы человек, придумавший все это, был в губернии в феврале.

— Но разве он сможет там работать? — спросил цесаревич. — А как же указ для Сената? Они ведь еще не подготовили законы. А без них Винокурову будут отказывать в помощи и кивать на то, что нету у него никаких прав вводить свою реформу.

— Тут ты правильно заметил, — одобрительно кивнул император. — Пока положения проекта не обращены в закон, на местах никто пальцем не шевельнет: губернатор не станет ничего вводить по журнальной статье, исправник не поедет в уезд по чьему-то частному сочинению. Им нужна бумага Сената с печатью. Я велел передать сенаторам негласно: оформить в кратчайшие сроки. До первого числа они должны с этим управиться, чтобы первого же числа комиссия, в которую кстати я назначил главным юношу, выехала не с черновиком в портфеле, а с законом за спиной. Это — вторая причина спешки с судом. Не может подсудный человек заниматься государевым делом.

— А есть и третья причина? — тут же уточнил цесаревич, заметив небольшую паузу в голосе отца.

Тот помолчал, и в этой паузе сын впервые разглядел то, чего в кабинете еще не было: не усталость и не досаду, а холодную, давно обдуманную злость, которую государь умел держать при себе.

— Третья — англичане, — сказал он. — Именно они стоят за попыткой подставить Винокурова, что и привело к суду. Расчет у них был простой: выставить юношу развратником, мерзавцем и содомитом. Чтобы к труду, над которым он работал, и прикасаться было стыдно, опасаясь запачкаться о ту грязь, что потянется за юношей, не то что вводить этот труд в жизнь. Но Винокуров тогда отбился и на эмоциях застрелил купца, который и организовывал подставу. Мы об истинных заказчиках узнали, и я велел Горчакову вручить сэру Крэмптону ноту: еще один такой шаг, и разговор будет иной. Английский посланник отперся, разумеется, и на другой день прислал извинения за своих людей, о которых будто бы ничего не знал. Вот и все, что от него можно сейчас получить.

— Так почему не покончить с ними? — Цесаревич подался вперед. — Если доказано, что это их плутни, если подставу подтвердили и след вел на Английскую набережную…

— Потому что твердо ничего не доказали, — лязгнул голосом Александр Второй. — А без этого портить отношения с Британией окончательно до разрыва или тем паче войны — нам не с руки. У нас с ними торговля, флотские дела, восточный вопрос и полтора десятка соглашений, которые мне дороже этого юноши, — ответил император уже более спокойно. — Ссориться с ними всерьез я сейчас не стану. Но и руки им связать надо. Петербург — город тесный и открытый: здесь у них и посольство, и банки, и агенты под личиной купцов, и люди в редакциях, которые пишут за деньги. Здесь они до него дотянутся снова. А в Саратовской губернии их возможностей куда меньше: нет ни посольства, ни банкиров с поручениями, ни газетных писак под рукой. Там им труднее будет дотянуться до юноши. Вот почему он первого февраля должен быть в дороге. Потому и со всем остальным я так подгоняю, будто на пожар спешим.

— Вы хотите убрать его из столицы.

— Хочу увезти его туда, где он нужен… ну и да, — усмехнулся государь, — заодно убрать из их досягаемости. Это не одно и то же, но здесь совпадает. И есть еще выгода: ежели они в его отсутствие начнут суетиться — писать, посылать, искать людей в Саратове — станет яснее, кто у них там сидит. А мы посмотрим и возьмем их на крючок. Так