Дорога к фронту 2 - Андрей Львович Ливадный
По опыту знаю — на все уйдет минут пятнадцать. Есть время, чтобы перекинутся парой слов с Ерофеевым.
Моя память, — та из будущего, которое теперь субъективно стало для меня прошлым, не тускнеет.
Лето сорок второго. Полеты парами еще не закреплены в боевых наставлениях. Их пока что применяют на свой страх и риск лишь те летчики, кто через край хлебнул горечи потерь и сделал личные выводы[3].
Плотные построения и полеты звеньями без эшелонирования по высоте существенно ограничивают нашу свободу маневра и боевую эффективность, чем охотно пользуются немцы.
Мы с Сергеем говорили об этом. Надеюсь, он внял моим доводам.
Но я ошибся. Старший лейтенант смотрит хмуро. Явно опасается брать на себя ответственность. Самодеятельность в полку не поощряется.
— Вот, что, Андрей. Летим, как положено, — он явно готовился к разговору и предупредил мой вопрос.
— Ты уверен? Хорошо подумал?
— Да, подумал! — ответ прозвучал запальчиво. — Если бомбардировщики прорвутся к войскам, кто будет в ответе?
— Ты.
— Значит мне и решать! — отрубил он.
Времени вступать в спор нет. Через несколько минут вылет.
Бегом возвращаюсь к своему «ЯКу».
— Потапыч?
— Все в порядке, — он вытирает руки. — Машина исправна.
— Что с пушкой? Почему отказала?
— Не отказала. Расстрелял ты все, до железки. Лично проверил, можешь не сомневаться.
«Вот как? Значит зря на оружейников грешил. При штурмовке истратил весь боекомплект к ШВАКу…» — мысли проносятся стремительно.
— Дозаправлен, перезаряжен, — Потапыч коснулся законцовки крыла «ЯКа». Затем помог мне надеть парашют и выставил кулак. Я ткнул в него своим, — такая вот у нас традиция сложилась. Уж и не помню, как это вышло впервые, еще под Москвой дело было.
Забираюсь в кабину. Мотор не успел остыть. Быстро произвожу ставшие уже привычными, отработанные до полного автоматизма манипуляции. Под давлением сжатого воздуха винт провернулся. Вдавливаю и удерживаю кнопку зажигания, но двигатель не заработал. Считаю секунды. Три… Шесть… — уже надо бы отпускать, но Потапыч кричит:
— Жми, жми вибратор[4], давай, сейчас схватит!
Завелся!
Закрываю кран пневматического самозапуска, быстро обегаю взглядом приборы. Давление масла. Температура масла и воды. Норма…
Ерофеев к этому времени уже закончил рулежку.
Я тоже выруливаю на старт.
Комэск взлетел первым, за ним его ведомые. Теперь наша очередь. Начинаю разбег. За мной — Сорокин, следом Дима Поздниченко. Оба младших лейтенанта пока неплохо себя показывают.
А полоса-то утрамбована скверно. Еще остались ухабы… Только бы не сорвать ритм… Мотор тянет ровно, левой педалью компенсирую реактивный момент винта. То и дело бросаю короткий взгляд на указатель скорости. С отрывом торопиться нельзя. При раннем взятии ручки можно легко потерпеть аварию.
Взлетели. Ведомые пристроились, держатся уверенно. С радиосвязью, к моей немалой радости, вопрос в войсках начал решаться. У младших лейтенантов на машинах установлены только приемники, у Ерофеева и у меня — приемник и передатчик.
Осматриваюсь, а затем касаюсь ларингофона:
— Второй, держись свободнее, не жмись ко мне! Третий, чуть выше.
Выполнили, значит слышат меня хорошо, связь устойчивая. Теперь в набор высоты!
* * *К линии фронта мы подошли на двух тысячах, в плотном строю.
— «Лаптежники»[5]! Левее! Атакуем! Второе звено, — связать боем прикрытие! — голос комэска слегка искажен помехами.
Множество мыслей пронеслось у меня в голове за те мгновенья, пока звено Ерофеева доворачивало на «Юнкерсы».
Внизу позиции наших войск. И дела на передовой совсем плохи.
Часто и хаотично вспухают разрывы. Взблески пламени, клубы дыма и пыли с высоты кажутся ничтожными, но на самом деле там царит ад. По переднему краю долбят немецкие гаубицы, минометы и полевые орудия, а за валом огня на разорванные нитки траншей накатываются танки.
Их сдерживают лишь несколько наших орудий, да отчаянное мужество пехоты.
В небе вращается исполинская наклонная фреза, собранная из отдельных вражеских машин, — девятка «Ju-87» встала в круг, штурмуя позиции наших войск.
Земля горит и дыбится. Пока один «Юнкерс» вспарывает траншеи огнем из пушек, на подходе, в пикировании уже следующий, а за ним еще и еще. Их утробный рев способен разорвать и смять даже самые крепкие нервы. После короткой штурмовки «лаптежники» лезут ввысь, двигаясь по траектории, похожей на наклонный овал. Достигнув апогея, они теряют скорость и снова устремляются к земле.
А на подходе еще две стаи бомбардировщиков, — но они пока далеко…
Прикрытие этого участка фронта, — восемь «мессеров», барражируют на трех тысячах. У них почти километр преимущества в высоте относительно нас.
Все это промелькнуло в мыслях и стало прошлым.
Касаюсь ларингофона, плотно прижимая его к горлу, и отдаю команду ведомым:
— Атакуем «худых»[6]! Расходимся шире и держим строй!
Воздушный бой — это прежде всего поединок нервов. Сплошной человеческий фактор. Порой при невыгодном позиционном раскладе выручает разумная дерзость. Скопление кучевых облаков я заметил давно, еще на подходе. Несколько белоснежных гор примерно на трех тысячах. Они близко… Мы должны успеть…
Рвусь ввысь. Движок тянет ровно. Ведомые идут за мной. Немцы нас заметили. Две пары отделились от общей группы.
Пикируют. Доворачиваю на них, но немцы уклонились. Они прекрасно осознают свое полное тактическое преимущество. Зачем им рисковать?
У них есть скорость. Мы же тянем вверх, неизбежно ее теряя.
Действия немецких пилотов читаются легко. Уклонившись от лобовой, они, используя накопленную в коротком пикировании скорость, быстро развернулись, стремительно заходя на нас снизу-сзади, а я вопреки здравому смыслу, по-прежнему тяну вверх, на оставшихся. Надо
Ознакомительная версия. Доступно 13 из 64 стр.