Дорога к фронту 2 - Андрей Львович Ливадный

Сверяюсь с картой. До передовой отсюда пять километров. Вполне подходящая дистанция для легких полевых гаубиц[1].

Первый заход делаю на бреющем, уточняя обстановку. Смотрю внимательно. Со стороны небольшой лиственной рощицы медленно ползет легковушка, — штабной «Хорьх». Уже хотел довернуть на него, как вдруг три рваные вспышки сверкнули в дымной, льнущей к земле мгле. Орудия⁈ Гаубицы⁈

Мой «ЯК» лег на крыло, задирая нос. Ухожу в косую петлю, просматривая пространство под собой справа от курса, там, где только что видел неровные отсветы.

Точно. Гаубичная батарея! Орудия окопаны в неглубокие капониры. Их едва ли маскирует пожухлый колхозный сад, но деревья будут сильно мешать при штурмовке.

Беру рощицу, как ориентир, разворачиваюсь над ней, ложусь на обратный курс и вхожу в пологое пикирование. Рулем направления корректирую траекторию полета, с таким расчетом, чтобы немецкие орудия оказались на одной линии относительно моего курса. Так есть шанс поочередно поразить несколько целей длинными очередями из пулеметов и пушки. Не думаю, что мне дадут возможность сделать несколько заходов. Батарея по-любому должна быть прикрыта зенитками!..

Прибираю газ.

Скорость по приборам — триста километров в час. Дистанция стремительно сокращается. Даже сквозь рокот мотора слышу, как снова ударил пушечный выстрел.

Высота сто пятьдесят метров! Открываю огонь. «ЯК» ощутимо качнуло.

Секунда… Вторая…

Пятьдесят метров… Тридцать Пятнадцать… Разрывы рвут землю. Что-то оглушительно ухнуло. Сзади-ниже сверкнуло пламя. Деревья уже почти под брюхом машины, — начинаю задирать нос «ЯКа», даю газ, ухожу вверх…

Вслед летят трассеры. Набрав немного высоты, встаю в правый вираж. Промелькнула околица и снова появилась та самая роща, стремительно проносящаяся ниже.

Сердце бьется неровно. Во рту сухо, горьковато. Сколько боекомплекта осталось, — без понятия. На наших истребителях нет счетчиков расхода БК. По ощущениям — выпустил добрую половину снарядов для пушки. Если учитывать предыдущие штурмовки, то боеприпасов осталось чуть. Надо уходить, но сначала — контроль.

Из виража выхожу с минимальным набором высоты. Не хочу облегчать задачу немецкой ПВО. В пределах населенного пункта секторы обстрела зениток серьезно ограничены растительностью и постройками, а мне на сверхмалых высотах ходить не впервой.

На окраине колхозного сада в небо поднимается жирный столб дыма. Что же там рвануло? Снаряды?

Проношусь низко, слегка кренясь на крыло, иначе пространство под фюзеляжем невозможно просмотреть. На скорости в четыреста километров в час зенитного огня особо не опасаюсь, хотя от шальной пули или снаряда никто не застрахован.

Один из капониров превратился в глубокую воронку. Вызывающе чернеет дымящаяся почва. Орудие перевернуто. Не знаю, что именно там рвануло, скорее всего ящик с боеприпасами, но результат меня вполне устроил. Еще успел заметить разбитые в щепу ящики, несколько неподвижных тел, а поодаль — убитую лошадь. Вот ее жалко, в отличие от фашистов.

Все, пора уходить домой. «Хорьху» крупно повезло. Машина успела скрыться в одном из дворов.

Выравниваюсь в горизонте, пристально осматриваюсь.

«Мессеры»! Легки на помине…

Явно скорректированы по рации, но из-за мглы они не смогли безошибочно выйти на цель, и это единственное, что спасло меня от мгновенной атаки в пикировании, — им пришлось доворачивать под неудобным углом.

Ухожу к линии фронта. Я ниже, и скорость после штурмовки у меня меньше. Принимать бой над вражеской территорией при таком раскладе — абсолютное безумие. Пользуясь несомненным преимуществом в энергии, немцы будут «клевать» по очереди, и почти наверняка собьют. Надо оттянуть их за передний край, а там уже можно и повиражить.

Упорно тяну к своим.

Немцы не отстали, бросились вдогонку.

Моя скорость — четыреста пятьдесят. Иду низко. Два «мессершмитта» постепенно, но неумолимо догоняют, используя изначальное преимущество и большую мощность моторов. Дистанция уже опасная. Явно меньше километра, судя по силуэтам. Пора отворачивать, иначе срубят!..

Будь фашист один, я бы не задумываясь крутанул размазанную бочку, мешая ему прицелиться, и с большой долей вероятности пропустил бы врага вперед, под собственный прицел, но их двое. Кто-то из них среагирует, успеет оттормозиться на горке, и тогда без вариантов — собьют. Нет, надо искать другой выход.

Блеклый полдень уже озаряют сполохи разрывов. До линии фронта дотянул. Резко отворачиваю вправо.

По спине пополз холодок. Ждал очередей, но нет, — угол для стрельбы неудобный. Немцы не смогли довернуть на нужное упреждение, чтобы зацепить резко маневрирующий «ЯК». Трассы, если они и были, пронеслись где-то сзади.

Оглядываюсь. Как и предполагал, фашисты оказались достаточно опытными пилотами.

Делаю боевой разворот с набором высоты.

Короткое схождение, треск очередей, и мы разошлись на встречных.

Резко кручу полубочку, — земля и небо поменялись местами, — и тут же ухожу в полупетлю вниз, — самолет проваливается в крутой разворот с потерей высоты. Плеснула перегрузка, степь стремительно рванулась навстречу. Выравниваюсь у самой земли, — высоты едва хватило. Зато немцы сейчас поплатятся за самоуверенную вальяжность. Они уже начали левый боевой разворот, ожидая от меня либо бегства, либо аналогичного маневра, но я, разогнавшись в коротком пикировании, неожиданно проскочил на фоне земли и вышел на них снизу.

Атакую ведущего. Скорости велики, на прицеливание отпущены доли секунд. Вжимаю гашетки. «ШКАСы» огрызнулись короткой очередью, а пушка молчит!

Осечка? Заклинило? Или опять ослабли спусковые тросики[2]⁈ Дергаю ручку перезарядки, но поздно, «мессер» уже шарахнулся в сторону и вывернулся из-под прицела. Его выхлопные патрубки заметно плюнули дымом, — пилот дал форсаж, резко уходя со снижением.

Я зло проводил его взглядом, проконтролировал второго, который потянулся ему вслед, а затем развернулся на восток. Иду домой. Тут, как говорится без вариантов. Благо линия фронта уже пройдена.

Через десять минут подхожу к аэродрому.

У небольшой речушки зеленеет роща акаций. Взлетно-посадочная полоса тянется краем бывшего колхозного поля.

Надо сказать Басаргину, — плохо замаскированы капониры. Видны еще не убранные отвалы свежевырытой земли. Маскировочные сети сильно выгорели под солнцем и вызывающе желтеют, как заплатки…

На посадку зашел, все еще кипя от досады. Закончив рулежку, заглушил мотор. Потапыч уже рядом. По выражению моего лица он понял: