Сын помещика 16 - Никита Васильевич Семин

Петр Егорович задумчиво кивнул, соглашаясь. А я решил немного прояснить вопрос с ее решением жить отдельно. Вижу же, что он его мучает.

— Анна вам объяснит, а я от себя прибавлю: девица она самостоятельная, из всех Скородубовых самая упрямая, и мне кажется, что она сможет больше, чем кто-либо еще из приезжих барышень в Петербурге.

Петр Егорович посмотрел на меня долгим взглядом — наверное, прикидывал, сколько всего он еще не знает про свою старшую.

— Адрес есть?

Я вырвал листок из тетрадки, положил его на колонну и, наклонившись, написал адрес и как ехать.

Пока он читал, я оглянулся на толпу, где Настя что-то говорила Арине, а Тихон волок к карете сундук, кряхтя и увязая сапогами в снегу. Тогда же, стоя у колонны, я и решил ознакомиться с посланием Бориса Романовича. Признаться, Михайлов меня удивил. И после прочтения его письма, в моей голове тут же пронеслись сотни мыслей, но особенно зацепили две из них.

Первая про то, что Борис Романович Михайлов — глава собрания в Царицыне, что через его руки идут наши общие дела и что доля его в массажном комплексе, какую он сам мне передать не прочь, есть не подарок, а веревка. Откажу — веревка натянется; не то чтобы он станет вредить явно, на то он дворянин и умен, но работать с нашими в Дубовке он перестанет так, как один умеет: без единого слова, одним отсутствием. А батюшка мой там, за две тысячи верст, сам салоном не занимается. И Софья Александровна без мужского плеча не сдюжит — уж жаловалось о том мне, пока я Бориса Романовича в дело не взял.

Вторая мысль была про то, что даже согласившись, проблем мне не избежать. Но тут я их хоть контролировать смогу. Подсовывать Арину кому-то приличному я не желал вовсе: этим и себя подставлю, когда она начнет чудить, и просьбу Михайлова должным образом не выполню. К Анне ее тоже не отдам ни за что: сунь ее к Ане, и они с Ариной или поссорятся насмерть, либо Михайлова втянет Аню в такое, из чего я потом не буду знать, как их вытаскивать. Оставалось на данный момент лишь одно, самое простое и, как ни поверни, самое честное: поселить ее там же, где живу я, но не у себя в квартире.

— Петр Егорович, — сказал я, — Анна Петровна живет в доходном доме Ложкина, второй этаж, квартира в углу. Извозчику скажите: дом Ложкина, вам всякий покажет. Уверен, она будет рада вас видеть. Вы сразу к ней, или до нас скатаетесь?

Кивнув, мужчина поблагодарил меня и за встречу, и за сведения об Анне и стал прощаться, сказав, что прибудет в гости позже. Настя обняла отца еще раз, шепнула ему что-то на ухо, и он в ответ улыбнулся — неожиданно мягко, так, как, наверное, не улыбался ни при ком из нас. Потом свистнул извозчика, на котором и отправился к дочери. Тихон уже погрузил Аринины сундуки, а с ними и корзину, а Ирину посадил рядом с собой. В итоге Петр Егорович поехал в одну сторону, а мы в другую, втроем: я, Настя и Арина, которая всю дорогу просидела молча, глядя в замороженное окно кареты.

Дома я оставил дам с Александрой и спустился к Егору Петровичу. Домовник выслушал и немедленно принялся кланяться и разводить руками: помесячно, да без скандала, да барышне из благородных, да как не сыскать. Я дал ему денег вперед, велел топить печь и сказал, чтобы к вечеру все было готово к заселению.

Подымаясь обратно по лестнице, я уже знал, что беру на себя хлопот на полгода вперед. И, честно говоря, не был уверен, что это было правильным решением.

* * *

Саратов. Губернаторский дом

Депешу принесли в восьмом часу утра, когда Алексей Дмитриевич еще не поднялся с кровати.

Телеграфная станция помещалась в двух квартарах от губернаторского дома, но по такому морозу депешу несли не с посыльным, а с нарочным: человек в тулупе вошел в переднюю с инеем на усах, отдал конверт дежурному лакею и, не уходя, ждал, не будет ли ответа. Игнатьев слышал из спальни, как в прихожей топают, отряхивая валенки, и как лакей несет ему на подносе сложенный лист.

Накинув халат, он прошел в столовую, приказал подать чаю, надел очки и прочел. После чего приказал срочно вызвать начальника губернской канцелярии.

В депеше был полный текст «правительственного вестника» с припиской, что телеграмма передана по особому поручению государя для скорейшего ознакомления. А также, что основной пакет документов прибудет почтой в кратчайший срок.

Начальник губернской канцелярии явился через полчаса — уже в сюртуке, с тем особенным лицом, с каким подчиненные входят в кабинет руководителя, когда произошло нечто крайне важное, не терпящее отлагательств. Игнатьев молча протянул ему лист, подождал, пока тот прочтет, и велел:

— Достать опись, что мы отправляли в министерство по комитету, всю, с самого сентября. И сведения об этом дворянине. Все, что есть в делах — и все, что можно узнать о нем не из официальных документов.

Когда за начальником закрылась дверь, губернатор встал и прошел к окну.

За ним лежала Волга — белая, просторная, изрезанная следами санных дорог, и над ней в морозном воздухе стоял дым из труб. Игнатьев смотрел на реку и не видел ее. В ушах у него все еще стояли прочитанные слова: «прежде прочих мест империи», и рядом — фамилия, которую он не то чтобы слышал впервые, но которую никогда не встречал ни в одном представлении, ни в одном списке, ни на одном комитетском заседании.

Затем мужчина отошел от окна и вернулся к депеше, чтобы перечесть. Ничего не изменилось: строки стояли на месте, и в них не было ни двусмысленности, ни оговорок. Император рассмотрел проект об устройстве быта помещичьих крестьян, признал основания его соответствующими видам правительства и повелел ввести их прежде прочих мест империи — в опытном порядке — и был дан указ Сенату обратить эти положения в закон, не оставляя места ни произвольным толкованиям, ни проволочке.

Переборов первый шок, Алексей Дмитриевич стал думать, как отнестись к этому поручению государя.

С одной стороны, это была великая честь. Государь избрал его