Сын помещика 16 - Никита Васильевич Семин

Егорович вспомнил, как сам возвращался мичманом из плавания, как его наказывали старшие офицеры за провинности, и как он потом, восемнадцатилетний, стоял в кают-компании, чувствуя, что после наказания дальнейшей травли не будет. Вот только здесь все не так. Он вот этими руками, этой самой прямотою и навлек на девку гнев обиженной госпожи. Встревать при чужих — хуже: Арина тогда улыбнется и до вечера не скажет Ирине ни слова, а свое возьмет уже на постое. Меру тут следовало брать другую, приказ не отдашь, а просьбу могут проигнорировать. Необходимо сделать так, чтоб Арине стало страшно.

К вечеру прибыли в Москву.

Город встретил их сумерками, туманом над путями и гулом вокзала, от которого у Арины на минуту заложило уши. Петр Егорович взял извозчика и велел везти в доходный дом у Петровских ворот. Через час они уже поднимались по грязной темной лестнице, где сильно пахло керосином и жареным луком. Домовник вышел навстречу, озвучил счет, показал комнаты для господ и служанки. Петр Егорович оглядел их, расплатился, велел подать самовар и ужин.

— Ступай вниз, Ирина, — сказала Арина, не глядя на служанку. — И чтоб к утру у меня все было вычищено и выглажено. Не стой над душой.

Петр Егорович прошел в свою комнату, снял шинель, умылся над медным тазом, вытер лицо и шею холодной водой. За стеной стучали и что-то передвигали — это Арина устраивалась, разбирала вещи, и голос ее через дощатую перегородку был слышен так же ясно, как если бы она стояла рядом. Потом стало тихо. И он понял, что говорить надо сегодня, иначе завтра весь поезд до столицы будет тем же, чем был этот день.

Он надел сюртук, причесался перед мутным зеркалом и спустился по лестнице.

Ирина сидела на сундуке в коридоре и что-то зашивала при свечном огарке. Увидев его, вскочила и поклонилась.

— Скоро барышня отправит вас спать? — спросил он ровно.

— Сказала — как выглажу, — ответила девушка, глядя в пол.

Петр Егорович кивнул и пошел к комнате своей попутчицы. Постучав в дверь Арининой комнаты, он дождался ее разрешающего «войдите».

— Я на один разговор, — сказал он, приоткрыв дверь.

Арина обернулась от стола, где раскладывала из сумки белье, и, узнав, что он не для вечернего сидения у свечи, положила платье на кровать.

— Конечно, Петр Егорович.

Мужчина вошел и не сел на предложенный стул. Обошел комнату, зачем-то поправил штору, будто проверяя, плотно ли прилегает она к раме, и встал у печки, лицом к ней. В комнате было холодно, от стен тянуло сыростью, и свеча горела длинно, красноватым.

— Скажу коротко, — начал он. — Разговор сейчас не о том, что вы что-то против меня замышляли. Это я уже сказал, и повторяться не буду. Дело в вашей служанке.

Арина изменилась в лице.

— В Ирине?

— В ней самой. Вчера я поступил с нею дурно, а сегодня весь день смотрел, как это отзывается. Вы ее изводите. С самого вокзала. Я не укоряю вас и не прошу по-родственному — я объясню, как будет, если это не кончится.

Она усмехнулась — робко, тем особым способом, каким обиженная девушка показывает, что ничего не поняла:

— Петр Егорович, что вы такое говорите. Я ее пальцем не тронула.

— Пусть не физически, но тем и хуже для нее. И будете дальше, покуда я молчу, — Скородубов выдержал короткую паузу. — Я вам про нее сказал вчера — прямо и в лоб, чтоб не тянуть. А вышло так, что свою злость на меня, вы теперь срываете на ней. Тут я виноват, и вину эту исправлю. Есть у меня для этого одно средство, и оно вас касается.

Арина замерла и уже не усмехалась. Офицер говорил с нею ровно, тем же голосом, каким отдавал распоряжения носильщикам; и его тон был для нее страшнее любого крика.

— Если завтра, в вагоне, повторится сегодняшнее, — сказал Петр Егорович, — я подам на вас в суд. И не за грубость с прислугой, а за сводничество.

У Арины перехватило горло.

— За что?

— За то, что вы попытались совершить в Рязани, — ответил он негромко. — Вы подговорили дворовую девку лечь в вашу постель и держать себя так, чтоб я на нее, по вашей же указке, пошел с силою. Без свечей, в одной сорочке, и стоять не двигаясь, и кричать по вашему знаку. Это не девичья проказа и не глупая шутка, Арина Борисовна. По закону это дело имеет свое имя и свое наказание, и, скажу я вам, оно довольно суровое. Вам каторга не мерещилась? А мне вот теперь мерещится, когда я смотрю на вашу служанку.

— Это слово девки против моего слова! — выговорила Арина, и щеки у нее пошли пятнами. — Дворовой девки!

— Слово девки, подкрепленное моим словом, — сказал он спокойно. — Срам-то был бы не над вами, а надо мною. На ее крик не только вы могли прибежать, но и иные постояльцы. Я взял за вас ответственность перед Борисом Романовичем, но коли вы не прекратите, то мое слово вы слышали. И ежели я пойду в суд, то говорить буду все, и ни одно слово не проглочу.

Арина стояла не двигаясь. Она научилась плакать по заказу, умела и голос сорвать в нужную минуту, могла так подобрать слова, чтобы ее услышали. Но сейчас все это не сработало бы. Она ощущала это отчетливо. Петр Егорович теперь видел ее насквозь, еще когда гасил свечу двумя пальцами, и смотрел теперь так же — как на беду, которая к нему случайно пристала.

— И еще, — добавил он. — Коли покажется вам, что я пугнул и забуду: письмо вашему батюшке о вашем поведении я написал еще в Рязани и отослал утром перед поездом. Про вашу попытку меня очернить там ни слова, а вот про то, что мы чуть под венец не пошли, и только позже я узнал о вашей «болезни», там имеется. И Роману Сергеевичу я о том расскажу, да и послание от вашего отца ему сам вручу. После наши дороги разойдутся, и в вашу жизнь я более не полезу. Но до того времени Ирина под моей защитою. Понятно вам?

— Понятно, — сказала Арина, а глаза опустила, чтобы он не видел, как в них вспыхнула и тут же спряталась злоба.

Офицер кивнул