Сын помещика 16 - Никита Васильевич Семин

губернию. Не Тульскую, не Тамбовскую, не Ярославскую, где дворянство сговорчивее, а его — ту, где полторы сотни тысяч помещичьих душ и где мужик вот уже второй год живет слухом про настоящую волю. В эдаком деле выбирают не губернию, а человека. И стало быть он, Игнатьев, прослуживший здесь шесть лет, замечен, отличен и вписан — дай только срок — в то, о чем будут писать в учебниках, когда его самого давно не будет на свете. Вслед за этим пришли и другие, более приземленные картины: доклад, награда, чин, лента, а там, если дело пройдет гладко, и нечто большее, о чем не выговаривают даже про себя, а только представляют в виде герба над воротами.

И почти тотчас, будто невидимый письмоводитель переложил лист, наступило иное. Страх.

Игнатьев хорошо знал свою губернию. Знал, что уездный мужик терпелив, покуда не тронули его последнего, а потом берется за топор без всяких рассуждений. Знал, чем окончилось объявление о наборе в морское ополчение в пятьдесят пятом: как со всей округи побежали прочь целыми деревнями, как бабы клали детей на дорогу, как пришлось тогда же прекращать объявление и потом полгода разбирать по губернии следствия. Знал он и другое, о чем и в рапортах не всякий раз писалось прямо: саратовские мужики, с тех пор как пошли толки об освобождении, ждут не свободы вообще, а земли. Всей. Без выкупа и без долгов. Им рисуют волю так, как она им нравится, и всякий, кто привезет им в губернию нечто иное, окажется в их глазах обманщиком — а обманщика с мужиком сближает не спор, а вилы.

Что предлагал проект, губернатор еще не знал — и это было хуже всего. Одно из депеши следовало ясно: государь повелел ввести, и вводить надлежит ему, Игнатьеву, и вина за то, что не получится, ляжет тоже на него, а не на этих господ в Петербурге, которые реформаторские записки пишут в тепле.

Тут же, поверх страха, поднялось третье чувство, о котором он вначале даже не подумал.

Раздражение на молодого человека.

Организованный Игнатьевым комитет по рассмотрению реформы заседал с сентября позапрошлого года. В комитете сидели люди с положением: уездные предводители, помещики с действительною родословною — люди тяжелые, спорящие до хрипоты, но свои и понятные. Дело тянулось, шли указы, переписки, ведомости, представления, справки — и никто в губернии даже не задавался вопросом, а можно ли иначе. А теперь депеша сообщала, что труд составления проекта принадлежит дворянину Винокурову, за усердие пожалованному золотой медалью, и что проект принят. Винокуров этот — молодой. Стало быть, не губернаторский комитет, не саратовское дворянство, а частный юноша из… откуда, из Царицына? Мысль о том, зачем он полтора года водил комитетские заседания, если все решилось без них за тысячу верст, оцарапала больно. Игнатьев не был завистлив, но служба приучила его считать, кто и чего стоит, и здесь счет выходил унизительный: он — губернатор, а имя в депеше — не его.

Мужчина прошелся по кабинету, от окна к столу и обратно, и заставил себя остановиться. Думать дальше следовало по служебному.

С высочайшею волею не спорят. Воспротивиться объявленному рескрипту нельзя: это уже не проект, а государево изъявление, под которым стоит и указ Сенату. Остается одно — идти в ту же сторону, куда идет государь, и делать это быстрее, чем кто-либо другой, чтоб наверху знали, чья губерния оказалась к делу способнее прочих. А чтобы идти в эту сторону без убытка для себя, надлежит прежде всего обзавестись личною связью с человеком, чей проект принят. Кто он, этот Винокуров? Какие связи в Петербурге имеет, кто за ним стоит, на кого он опирается? Юноша, облеченный доверием государя — есть дверь, и дверь, хвала Богу, в его же губернии; пройти в нее надобно раньше, чем это сделают в Царицыне или именитые помещики.

А раз так — надо приписать его в комитет.

К вечеру того же дня губернатор собрал у себя в доме тех, кого полагалось по такому случаю.

Съехались губернский предводитель дворянства, четверо уездных, депутаты от комитета — те самые, что полтора года спорили в заседаниях о выкупе, о наделах и о том, как бы все осталось по-старому. И еще несколько помещиков, чьих земель в губернии было побольше, чем у целой сотни иных дворян. В зале поставили свечи, лакеи внесли чай, и Алексей Дмитриевич, в мундире, с депешей в руке, читал им вслух то же, что утром прочел сам. Читал ровно, не поднимая глаз, как читают приказы.

Он хорошо знал, что сейчас начнется. И не ошибся.

— Позвольте, ваше превосходительство, — поднялся помещик из Балашовского, грузный, с одышкой. — Как же так, ввести — а на каких условиях? Выкуп-то на ком лежит?

— Пока могу вам ответить тем, что написано, — отозвался Игнатьев. — А написано, что положения проекта надлежит обратить в закон, не оставляя места произвольным толкованиям. Следовательно, до той поры мы с вами никаких условий не разбираем и не толкуем. Мы их дождемся.

— Дождемся, пока мужик нам деревню спалит, — сказал балашовский.

— Вот от того, чтоб не спалил, мы и должны его уберечь в первую голову. От того зависит и мое и ваше спокойствие, — сказал Игнатьев, и в зале сделалось тихо. — Господа, я не о том вас собрал, чтоб рассуждать о земле. То решат уже без нас. Я вас собрал, чтоб вы услышали от меня и развезли по своим уездам: воля государя объявлена, и мы, саратовское дворянство, избраны первыми, кому доверено показать, на что мы годны. Извольте понимать это как высочайшее доверие. Спор тут не уместен. Иначе ничего не выйдет ни у вас, ни у меня.

Разговор о том, кто виноват в принятом проекте, он при этом не заводил. Винокуровых на собрании не было, а из двадцати двух уездов в зале сидели люди, большинство которых знать не знали, кто таков молодой дворянин из Царицынского уезда. Другие же наслышались уже сплетен и готовы были рассуждать о них часами.

Уже к концу вечера, когда гости расходились и лакеи гасили лишние свечи, Игнатьев отвел губернского предводителя в сторонку, к окну.

— Петр Андреевич, — сказал он ему тихо, — вы человек уважаемый и авторитетный. Удержите своих от глупостей. Объясните, что рескрипт — не проект, что отказом его исполнять ничего не воротишь. Они и сами это поймут через месяц, а вы поймите сейчас.