"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

Астахов дочитал до конца и долго сидел на лавке у подъезда дома сорок по Кедрина, держа тетрадь на коленях.

Гаевой сидел рядом и молчал.

Собака спала.

— Роман Валентинович, — сказал Астахов. — Пункт четыре.

— Что?

— Пункт четыре — правильный, — сказал Астахов.

Он рассказывал два часа, и это был первый раз в его жизни, когда он рассказывал это целиком и вслух.

Он говорил не как учат — не с чудес, а с фактов.

Он сказал, что есть люди, которые видят чужие лица под лицами, и что их называют видящими, и что их немного — на город, может, десяток, а может, трое.

Он сказал, что открывается это обычно после большой потери или само, между двадцатью и сорока.

Он сказал, что тот, кого Гаевой встретил на лестнице, — не человек, но это ещё не значит, что он убийца: под личинами ходят разные, и большая часть из них живёт тихо и никого не трогает по сорок лет.

Он сказал, что не может этого доказать и не будет пытаться.

И он сказал, что есть те, кто ведёт учёт таким, как они, и что этот учёт старый.

Гаевой слушал, не перебивая, и один раз попросил остановиться и посидел молча.

— У меня вопрос, — сказал он в конце.

— Задавайте.

— Почему вы мне это рассказываете?

Астахов помолчал.

Он думал об этом всю ночь и всю дорогу и не придумал ничего, кроме правды.

— Потому что за три года мне четыре раза не успели рассказать, — сказал он. — Одной девятнадцатилетней девочке. Одному врачу скорой, которая собиралась мне позвонить в понедельник и не дожила до понедельника. Одному слесарю. И моей сестре.

Гаевой сидел, глядя в асфальт.

— И что мне теперь делать? — сказал он.

— Ничего, — сказал Астахов.

— В смысле?

— В прямом, — сказал Астахов. — Жить дальше. Работать в автосалоне. Гулять с собакой. Не искать никого специально. Не рассказывать никому, кроме меня. Спать по ночам, для чего сходите к врачу и попросите нормальное снотворное на две недели.

— И всё?

— И всё, — сказал Астахов. — Это не дар и не миссия, Роман Валентинович. Это свойство зрения. Оно ничего от вас не требует.

Гаевой поднял голову.

— А от вас потребовало?

— От меня — да, — сказал Астахов. — Но у меня в семье был подвал с книгой, а у вас нет.

Гаевой позвонил на четвёртый день после разговора на лавке, в полночь.

— Михаил Сергеевич. Простите.

— Слушаю.

— Я не могу спать, — сказал он. — Не как раньше. Раньше я не спал от страха, а теперь от мыслей.

— Говорите.

— Вы мне сказали: жить обыкновенно, — сказал Гаевой. — Я четвёртый день пытаюсь.

— И?

— И у меня не выходит, — сказал он. — Я сегодня в салоне обслуживал клиента и весь разговор смотрел ему в лицо. Просто смотрел, понимаете? Не мог оторваться. Он спросил, всё ли со мной хорошо.

Астахов сидел у себя на кухне.

— Роман Валентинович, это пройдёт.

— Когда?

— У меня заняло полгода, — сказал Астахов. — Первые месяцы я смотрел на всех. Потом привык.

— К чему привыкли?

— К тому, что их мало, — сказал Астахов. — Вы сейчас думаете, что они везде. Это ошибка начинающего. Их в городе, может, семь.

— Семь?

— Семь, — сказал Астахов. — На четыреста тысяч жителей.

В трубке было молчание.

— Мне от этого не легче, — сказал Гаевой наконец.

— Легче, — сказал Астахов. — Просто не сегодня.

Он помолчал.

— И вот ещё, Роман Валентинович. Заведите тетрадь.

— У меня есть.

— Заведите вторую, — сказал Астахов. — В первой у вас страх. Во вторую пишите факты: дата, место, что видели, сколько секунд. Без выводов.

— Зачем?

— Затем, что через год вы её откроете и увидите, что записей семь, а не семьсот, — сказал Астахов. — И вам станет легче.

— Это вы так делали?

— Я так делаю до сих пор, — сказал Астахов.

Он положил трубку и посидел на кухне.

Потом достал из внутреннего кармана блокнот — четвёртый по счёту с февраля позапрошлого года — и записал:

«Гаевой Р. В. Звонок 00:07. Смотрит на всех подряд. Нормальная стадия. Проверить через месяц».

И только потом, дописав, поймал себя на том, что завёл на человека карточку.

Кожухарь выслушал его в конце июня и не перебивал ни разу.

— Свидетель у Дробота, — сказал он наконец. — Гаевой.

— Гаевой.

— Дробот его вывел из числа надёжных, психолог написала про стресс, — сказал следователь. — И вы с этим не согласны.

— Не согласен.

— На каком основании?

Астахов помолчал.

— Богдан Тарасович, — сказал он. — Я вам скажу так: я знаю ещё троих, которые говорили те же слова. Двое из них умерли.

Кожухарь очень аккуратно положил ручку.

— Ваш брат — третий, — сказал Астахов.

В кабинете было душно, и на подоконнике по-прежнему цвела мелкая белая ерунда в горшке.

— Значит, всё-таки, — сказал Кожухарь.

— Я вам этого не говорил.

— Вы мне этого не говорили, — согласился следователь.

Он встал, подошёл к окну и постоял.

— Михаил Сергеевич, я вас попрошу об одном, — сказал он. — Не как следователь.

— Просите.

— Если этому мальчику что-нибудь понадобится — жильё, работа, справка, что угодно, — вы скажите мне.

— Зачем вам?

Кожухарь повернулся.

— Затем, что мой брат за месяц до смерти спросил меня, можно ли официально прийти в полицию, — сказал он. — И я его на смех поднял. Я не могу это переиграть.

Он вернулся к столу.

— А тут есть живой, — сказал он. — И он ровно в том же положении. И я хочу, чтобы в этот раз у него был следователь.

Литвина он привёз через два дня, в четверг, вечером, и это была самая странная операция за всю его службу.

Он посадил дворника на лавку у соседнего подъезда, дал ему пакет с семечками и сказал сидеть.

Гаевой вышел с собакой в восемь.

Он прошёл мимо, не зная, что на него смотрят, дошёл до угла, вернулся, постоял, поднялся к