"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

Астахов поднял голову.

— Что говорят?

— Хорошее, — сказал Шмелёв. — В том-то и беда. Говорят: «Астахов чует». Вот прямо этим словом.

— Кто?

— Да все. — Шмелёв пожал плечами. — Витя-стажёр, Радченко, девчонки из канцелярии. Дробот вчера сказал: «этот бы посмотрел, он бы увидел».

Он посмотрел на напарника.

— Ты понимаешь, что это значит? — сказал он.

— Что у меня раскрываемость.

— Что тебя стали объяснять, — сказал Шмелёв. — Раньше говорили: «Астахов пашет». А теперь: «Астахов чует». Это, брат, разница между сотрудником и легендой отдела.

Он отвернулся к монитору.

— А легенды долго не работают, — сказал он. — Их или на повышение, или под проверку.

Гаевого Романа Валентиновича Астахов нашёл в тот же вечер, у подъезда дома сорок по улице Кедрина.

Он сидел на лавочке с собакой — старым, толстым, седым спаниелем, — и не гулял, а именно сидел, как сидят люди, которым не хочется домой.

Ему было двадцать девять. Высокий, худой, в толстовке не по сезону.

— Роман Валентинович?

Гаевой поднял голову, и Астахов увидел то, что искал: серые от недосыпа веки, кожа как бумага, и взгляд, который цепляется за лицо и держится дольше, чем нужно.

— Я всё сказал, — сказал Гаевой.

— Не всё.

— Я сказал всё, что у меня есть, — сказал он с бессильной злостью. — Я три раза приходил. Меня отправили к психологу. Психолог написала, что у меня стресс.

— У вас не стресс.

Гаевой замер.

Он смотрел на Астахова секунды три.

— Что вы сказали? — проговорил он.

— Я сказал, что у вас не стресс, — сказал Астахов. — И что вы видели ровно то, что видели, и что вы не сумасшедший.

Спаниель тяжело слез с лавки и подошёл обнюхать чужие ботинки.

— Вы кто? — сказал Гаевой.

— Астахов Михаил Сергеевич. Майор, третий отдел. Дело ведёт не я.

— А зачем вы тогда?

Астахов сел на лавку в метре от него.

— Затем, что вы сказали два слова, которые я слышал за три года пять раз, — сказал он. — «Лицо неправильное» и «шевелилось».

Гаевой очень медленно поставил локти на колени.

— От кого? — сказал он.

— От одной девушки девятнадцати лет, — сказал Астахов. — От её матери. От врача скорой помощи, которая полгода вела тетрадь и проверялась у трёх неврологов. И от слесаря, который за месяц до смерти спросил у брата, можно ли официально прийти в полицию, если увидел то, чего не бывает.

Он посмотрел на Гаевого.

— И от себя, — сказал он.

Собака села между ними.

Гаевой не двигался очень долго — минуту, может, полторы, — и Астахов ждал, потому что за три года выучил: это не пауза, это когда у человека внутри рушится то, на чём он держался.

— Я две недели не сплю, — сказал наконец Гаевой.

— Знаю.

— Я купил в аптеке эти, которые без рецепта. Не помогают.

— Не помогут.

— Я в понедельник записался на МРТ, — сказал он. — Платно. Восемь тысяч. Я решил, что у меня опухоль.

— Вам её не найдут, — сказал Астахов.

Гаевой поднял голову, и лицо у него было такое, что Астахов на секунду пожалел о своей прямоте.

— Тогда что со мной? — сказал он.

Астахов помолчал.

Он думал об этом всю дорогу сюда и придумал восемь способов начать, и все восемь были плохие.

— С вами то же, что со мной, — сказал он. — И я вам про это расскажу. Не сегодня и не тут.

— Почему не сегодня?

— Потому что вам сначала надо поспать, — сказал Астахов. — Вы двое суток не спали?

— Четверо.

— Тогда так. — Астахов достал визитку и написал на обороте второй номер. — Сегодня вы идёте домой и ложитесь. Завтра в семь вечера я к вам приеду, и мы сядем на этой лавке, и я вам расскажу всё, что знаю.

Гаевой взял карточку.

— А если я до завтра...

— Что?

— Не знаю, — сказал он. — Свихнусь.

— Не свихнётесь, — сказал Астахов. — Вы двадцать дней держитесь, и вы пришли в полицию трижды. Люди, которые свихиваются, так не делают.

Он встал.

— И вот ещё, Роман Валентинович, — сказал он. — Тетрадь, которую вы приносили капитану Дроботу.

Гаевой вздрогнул.

— Он её не читал.

— Он её не читал, — сказал Астахов. — А я прочитаю. Она у вас?

— Дома.

— Завтра принесите.

Тетрадь Гаевой вёл девятнадцать дней.

Она была тонкая, школьная, в клетку, и первая запись стояла двадцать первым мая — на следующий день после того, как он вышел с собакой в ноль пятьдесят.

«21.05. Пишу, чтобы не сойти с ума. Врач сказала: записывайте, что чувствуете. Наверное, она имела в виду не это.

Он шёл вниз. Я шёл вверх. Мы разошлись на площадке между первым и вторым, там лампа прямо над головой.

Я его видел секунды две. Куртка тёмная, руки в карманах, ботинки рабочие.

Лица не было.

Не в смысле, что я не разглядел. Оно было, и оно было в фокусе, и оно двигалось не туда. Как если бы под кожей кто-то поворачивал голову, а кожа не успевала».

«24.05. Ходил к терапевту. Направил к неврологу. Записался на МРТ на 9.06.

Я не пью. Я не курю траву. Я вообще ничего.»

«27.05. Сегодня в автосалоне пришёл клиент, и у него на секунду то же самое.

Я вышел в туалет и сидел там двадцать минут.

Не может быть двух за неделю. Значит, это я.»

Астахов перевернул страницу.

«30.05. Составил список. Пишу его сюда, потому что мне надо видеть, что я думаю логично.

Я болен. Опухоль, эпилепсия, что-то в мозгу. — Проверяю 9.06.

Я схожу с ума. — Тогда почему только лица и только у некоторых?

Мне подсыпали. — Кто, зачем, и уже 10 дней?

Это правда. — Тогда я должен идти в полицию. Я ходил три раза.»

«2.06. Понял одну вещь и записываю, потому что страшно.

Если пункт 4 — то тот, кого я видел на лестнице, знает, что я его видел.

Мы стояли в полуметре. Он посмотрел мне в глаза.

И он