"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост
Ксюша была на сессии, Марина работала во вторую смену, и они с Ильчуком сидели на кухне вдвоём.
— Как зима? — спросил Астахов.
— Ровно, — сказал Ильчук. — В январе один раз, в феврале ни разу.
— Что было в январе?
— Ничего особенного, — сказал он. — Я на работе поспорил с мастером, и мне очень захотелось его ударить. Я вышел на улицу и стоял двадцать минут.
— И?
— И не ударил, — сказал Ильчук. — И потом два дня разбирал, почему захотелось.
Он повертел кружку.
— Михаил Сергеевич. Я вас спрошу.
— Спрашивайте.
— У вас что-то плохое, — сказал Ильчук.
Астахов поднял голову.
— С чего вы взяли?
— Вы третий раз подряд приезжаете и не спрашиваете про Ксюшу, — сказал Ильчук. — Вы всегда спрашивали первым делом, а последние три раза — нет.
Астахов помолчал.
— Я узнал одну вещь про свою семью, — сказал он.
— Плохую?
— Не знаю, — сказал Астахов. — Я узнал, что мы записаны в собственной книге. Как порода. С признаками и с приговором.
Ильчук поставил кружку.
— И какой приговор?
— Не знаю, — сказал Астахов. — Страница обрывается.
Ильчук долго молчал.
— Я вам скажу, что я про это думаю, — проговорил он наконец. — Я, конечно, никто, я три с половиной года на свете. Но у меня в этом деле есть личный опыт.
— Говорите.
— Обо мне тоже написано, — сказал Ильчук. — Вы мне сами сказали в позапрошлом феврале: «опасен при условии».
— Сказал.
— И вы три года ко мне ходите, чтобы посмотреть, сбывается или нет.
— Хожу.
— Так вот, — сказал Ильчук. — Я эти три года живу с этой строчкой. И я вам скажу, как это устроено.
Он положил обе ладони на стол.
— Первый год я думал, что это про меня и что я обречён, — сказал он. — Второй год я думал, что это неправда и что вы ошиблись. А на третий понял.
— Что?
— Что там написано не «он такой», — сказал Ильчук. — Там написано «он может стать таким при условии». Это разное, Михаил Сергеевич. Это очень разное, я это на своей шкуре понял.
Он посмотрел на Астахова.
— Так что вы дочитайте страницу, — сказал он. — И потом три года подумайте. У меня заняло три.
Кожухаря отстранили от всего, что было связано с братом, на следующий день после эксгумации, и он воспринял это спокойно.
Астахов зашёл к нему в апреле, когда пришло заключение.
— Ничего, — сказал он. — Гринько закончил. Всё как в справке.
Кожухарь кивнул.
— Я так и думал, — сказал он.
— Тогда зачем?
— Затем, что теперь это написано, — сказал следователь. — Понимаете, Михаил Сергеевич? Полтора года было ничего: справка врача, похороны, племянница. А теперь есть заключение на девять листов, в котором сказано, что мой брат умер от того, от чего умер.
Он сложил руки на столе.
— Я двадцать четыре года объясняю потерпевшим, зачем нужны экспертизы, — сказал он. — И только сейчас понял сам.
— Зачем?
— Затем, что после экспертизы человек перестаёт быть подозрением и становится фактом, — сказал Кожухарь. — Пусть даже фактом чужой обыкновенной смерти.
Он посмотрел на Астахова.
— И вот вам моё мнение, раз уж мы говорим не по делу, — сказал он. — Ваш столб с зарубками я списал бы на хулиганство. Ваш дворник, который что-то почуял на углу, — на совпадение. А вот то, что мой брат за месяц до смерти спросил меня, можно ли официально прийти в полицию, если увидел то, чего не бывает, — это я не списываю никуда.
— Почему?
— Потому что я знаю Валерку с рождения, — сказал Кожухарь. — Он был человек, который в детстве отказывался играть в войну, потому что «понарошку неинтересно».
Он помолчал.
— Такие люди не выдумывают, — сказал он. — Такие люди приходят и рассказывают. А я его на смех поднял.
В бане на Заводской собрались в конце марта.
В этот раз Астахов пришёл не отчитываться — он пришёл предупредить, и это было впервые.
Их было шестеро: Ефим Кузьмич, Стельмах, Гаврилюк из котельной, женщина из прачечной, чьего имени он так и не узнал, и ещё двое, которые опять не назвались. Симоненко сидела за хозяйку.
— В Слободе сгорели два дома, — сказал Астахов. — Один погибший. Взяли исполнителя и заказчика, идёт следствие.
— Читали, — сказал Стельмах.
— Это не про вас, — сказал Астахов. — Это застройка. Земля.
— Мы поняли, — сказал Ефим Кузьмич. — Вы бы не пришли ради этого.
Астахов положил на стол фотографию столба с тремя насечками.
— Это стояло на двух из трёх домов, которые попали под съезд, — сказал он. — И на третьем, моём. Метки появились в конце октября позапрошлого года.
— И?
— И я три недели считал, что дома жгут из-за меток, — сказал Астахов. — И ошибся. Дома жгли из-за дороги.
Стельмах усмехнулся.
— Ну и хорошо.
— Не хорошо, — сказал Астахов. — Потому что метки-то есть.
Он оглядел их.
— Я хочу, чтобы вы знали две вещи, — сказал он. — Первая: в конце октября позапрошлого года в этом городе умер человек, который видел, как вы, и который за месяц до смерти спрашивал у брата, можно ли официально прийти в полицию, если ты увидел то, чего не бывает. На столбе у его дома такие же насечки.
В предбаннике стало тихо.
— Вторая, — сказал Астахов. — Их ставят не только вокруг вас. Их ставят вокруг нас.
Ефим Кузьмич медленно кивнул.
— Мы это знаем сто лет, — сказал он.
— Я узнал в прошлом году.
— Знаю, — сказал слесарь. — Я потому и не удивился, когда вы пришли.
Он положил фуражку на колено.
— Товарищ майор, — сказал он. — Раз уж вы нас предупредили, я вас тоже предупрежу. Вы, я слышал, взяли к себе в дом жильца из восьмого номера.
— Взял.
— Отдали угол вслух?
— Отдал.
— В том же доме, где книга?
Астахов помолчал.
— В том же.
Ефим Кузьмич посмотрел на него