"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

Оно не ответило.

Он присел на корточки в трёх шагах.

— Я знаю, кто ты, — сказал он. — Ты жил у Гринчуков. Восьмой дом.

Молчание.

— Их дом сгорел восьмого февраля, — сказал Астахов. — Николай Игнатьевич умер. Людмила Степановна жива, она у дочери в Ключах.

В углу что-то шевельнулось.

Астахов подождал.

— Ты её вытащил, — сказал он.

И оно кивнуло.

Он потом не был уверен, что это было именно кивком; он был уверен только в том, что понял ответ.

«ДОМОВЫЙ ЖИЛЕЦ, он же подпечник, он же хозяин угла. Обличье: не показывается; в темноте виден очертанием, ростом с ребёнка или с собаку. Признаки: в доме не заводится плесень; печь тянет ровно; посуда бьётся редко; собака смотрит в угол. Повадка: живёт при доме, а не при людях. Людей терпит и в них не вникает. Берёт малое: молоко, хлебные крошки, тепло. Особо: к дому привязан крепче, чем к жизни. Дом сведут — жилец либо уходит в другой, либо не уходит и кончается на пепелище. Как выбирает — неизвестно. Особо второе: при пожаре тащит наружу. Не по доброте — потому что в его понимании горящий дом надо расчищать. Тащит всё подряд: людей, кошек, чугунки. Кого дотащил — тому повезло. Приговор: БЕЗВРЕДЕН.

Приписка. В нашей семье трижды принимали чужого жильца в дом, и трижды это выходило хорошо. Условие одно: угол должен быть отдан вслух и не отниматься. Приписка вторая. Не давай ему угол в том доме, где хранишь книгу. Не потому, что он тронет, а потому, что он не уйдёт уже никогда, а книга должна иметь возможность переехать. Е. Астахов, 1988».

Астахов дочитал приписку в подвале, при свете настольной лампы, в час ночи.

Он перечитал её трижды.

Потом поднялся наверх, вышел в сени, постоял в темноте и сказал вслух:

— Угол за ларём твой. Отдаю.

Слесаря звали Кожухарь.

Астахов узнал об этом на третий день работы по списку, и сначала решил, что ошибся, а потом позвонил.

— Богдан Тарасович.

— Слушаю.

— Кожухарь Валерий Тарасович, тысяча девятьсот шестьдесят четвёртого года рождения, умер двадцать восьмого октября позапрошлого года.

В трубке было молчание.

— Мой брат, — сказал Кожухарь.

Они встретились через час, в той же столовой на Стеклова, где кормили дёшево и невкусно.

— Валерка был старше на семь лет, — сказал следователь. — Слесарь-инструментальщик, тридцать лет на комбинате. Не пил. Жил один, развёлся в девятом.

— Как он умер?

— Дома, — сказал Кожухарь. — Соседка увидела, что почта копится, вызвала участкового. Он лежал на кухне. Сердце.

— Вскрытия не было.

— Не было, — сказал следователь. — У него была гипертония, он наблюдался. Врач выдал справку.

Он посмотрел в свой чай.

— Я тогда работал по одному делу и приехал на третий день, — сказал он. — И, Михаил Сергеевич, я вам сейчас скажу то, чего никому не говорил.

— Слушаю.

— Я его хоронил и не задал ни одного вопроса, — сказал Кожухарь. — Я двадцать четыре года в следствии. Мне достаточно посмотреть на кухню, чтобы понять, что человек ел в последний раз и в котором часу. А я приехал, посмотрел, обнял племянницу и уехал.

— Это нормально.

— Это ненормально, — сказал следователь. — Это как раз то, о чём я вам говорил в декабре: вокруг человека, за которым долго смотрят, портится воздух. А тут вокруг человека, который умер, не задали ни одного вопроса — и я в том числе.

Он поднял голову.

— Зачем он вам? — спросил он.

Астахов помолчал.

— Богдан Тарасович. Ваш брат когда-нибудь говорил странное?

— Что вы имеете в виду?

— Про людей, — сказал Астахов. — Что у кого-то лицо не то. Что кто-то не тот, кем кажется.

Кожухарь очень медленно поставил чашку.

— Один раз, — сказал он.

— Когда?

— За месяц до смерти, — сказал следователь. — Он мне позвонил вечером, а он никогда не звонил вечером. И спросил, можно ли к нам официально прийти, если ты видел то, чего не бывает.

— И что вы ответили?

— Я ответил, что можно, — сказал Кожухарь, — и что я его послушаю, и что мы разберёмся.

Он выдержал паузу.

— И потом я спросил, не пьёт ли он, — сказал следователь.

Он смотрел в стол.

— Он засмеялся и сказал, что пошутил, — сказал Кожухарь. — И мы поговорили про рыбалку, и он положил трубку, и через месяц его не стало.

Столб у дома, где жил Кожухарь Валерий Тарасович, стоял на углу Литейной и Кузнечного переулка.

Астахов приехал туда в конце марта, вечером, и нашёл насечки за восемь минут.

Три косые, на высоте человеческого роста, с той стороны, которая смотрит в глухую стену.

За полтора года кора вокруг них потемнела и подсохла.

Он сфотографировал.

На снимке был столб.

Он стоял под ним минут пятнадцать, потом позвонил Литвину.

— Гордей Никитич. Литейная, восемьдесят четыре. Вы бывали там?

— Бывал, — сказал дворник. — Я там племянницу навещаю, у неё дом рядом.

— Кожухарь Валерий Тарасович, слесарь. Знали?

— Нет, — сказал Литвин.

— А в октябре позапрошлого года вы там были?

Литвин помолчал.

— Был, — сказал он. — Я в октябре всегда бываю, у неё день рождения двадцать второго.

— Вы там ничего не чуяли?

В трубке было долгое молчание.

— Товарищ майор, — сказал Литвин наконец. — Я вам сейчас скажу, и мне будет плохо.

— Говорите.

— Я там чуял, — сказал дворник. — Двадцать второго октября позапрошлого года. Я вышел от племянницы в девять вечера, шёл к остановке, и от одного мужика на углу тянуло.

— Закипающим?

— Ровным, — сказал Литвин. — Как из погреба.

Астахов стоял у столба, и у него стало холодно в затылке.

— Как от той женщины с бумажки?

— Как от той женщины с бумажки, — сказал Литвин. — Я тогда впервые в жизни это почуял и не понял, что это, и решил, что мне померещилось от вина, я у племянницы полстакана выпил.

Он выдохнул в трубку.

— Я тогда никому не сказал, — проговорил он. — И через шесть дней там человек умер, и я про это даже не узнал.

К Ильчукам Астахов заехал в