"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

— Нет, — сказал Астахов. — Я в девятом классе был два раза несчастен и один раз счастлив, и я помню все три раза.

Ксюша посмотрела на него подозрительно и ушла.

Ильчук вышел из комнаты с отвёрткой.

— Розетка, — объяснил он. — В её комнате. Она хочет, чтобы у кровати.

— Как август?

— Нормально, — сказал Ильчук. — Один раз плохо. Двенадцатого.

Астахов внимательно посмотрел на него.

— Что было двенадцатого?

— Я узнал, что в городе кого-то убили на рынке, — сказал Ильчук. — Прочитал в новостях и весь день ходил дурной. Потом понял почему.

— Почему?

Ильчук подбросил отвёртку в ладони.

— Потому что подумал: а если бы тогда, в феврале, вы решили иначе, — сказал он, — то в апреле про меня написали бы то же самое, и никто бы не спросил, кто я был.

Он ушёл в комнату, где его ждала розетка.

Астахов постоял в прихожей.

На четвёртом крючке висела чужая ветровка — гостевая, чья-то подружкина, оставленная, судя по всему, с вечера.

Наблюдение за Крайновым поставили в среду и сняли в четверг, потому что наблюдать было не за кем.

Квартира сорок семь на Кедрина, 22 стояла пустая. Соседи не видели хозяина с июля. Почтовый ящик был забит. Свет не горел ни разу за двое суток.

— Он не живёт дома, — сказал Шмелёв. — Он где-то ещё.

— Гараж продан?

— Продан в мае. Я говорил с покупателем — тот божится, что забрал пустой.

— Дача?

— Нет дачи.

— Родители?

— Мать в Волоцке, восемьдесят лет, в интернате, — сказал Шмелёв. — Он к ней ездит раз в месяц. Последний раз был третьего августа.

Астахов подвинул к себе карту города.

— Костя, смотри. Хвощин — рынок на Заводской, убит двенадцатого августа утром. Дорофеева — аптека на Стеклова, пропала четвёртого августа. Рябинина — филармония, пропала двадцать шестого июля.

— И?

— Двадцать шестое июля, четвёртое августа, двенадцатое августа, — сказал Астахов. — Восемь дней, восемь дней.

Шмелёв присвистнул.

— Тогда двадцатое.

— Двадцатое, — сказал Астахов. — Сегодня восемнадцатое.

Оставшихся Астахов обходил сам, за два дня, без Шмелёва.

Гаврилюк Игорь Тарасович, оператор котельной на Литейной, выслушал его молча, кивнул и сказал:

— Я запрусь. У меня там дверь железная, я её сам варил в восемьдесят шестом.

— Игорь Тарасович, вам лучше уехать.

— У меня котёл, — сказал Гаврилюк. — Сентябрь на носу, отопление пускать. Кто пустит?

Стельмах Юрий Данилович, дворник ЖЭУ-4, отреагировал иначе. Он поставил метлу, посмотрел на Астахова долгим взглядом и спросил:

— Астаховых внук?

— Внук.

— Тогда я вот что скажу, — сказал Стельмах. — Я в этом городе с шестьдесят третьего. Я тут пережил три раза, когда за нами ходили. Знаете, чем это всегда кончалось?

— Чем?

— Тем, что кто-то из своих же и наводил, — сказал дворник. — Всегда. Не бывает, чтоб человек сам догадался. Человек так не умеет, у него глаз не тот. Ищите того, кто рассказал.

Он взял метлу.

— И не переживайте вы за меня, — добавил он. — Я двор мету с четырёх утра, тут в это время бабки уже сидят. При бабках не убивают.

Мезенцеву Аллу Борисовну, санитарку Второй городской, Астахов нашёл по телефону — она отдыхала у сестры в Волоцке и собиралась возвращаться первого сентября.

Он посоветовал ей задержаться до пятнадцатого.

— А что случилось? — спросила она.

Астахов помолчал.

— В городе неспокойно, — сказал он.

— Ох, — сказала Мезенцева. — Опять?

Она сказала это так, как говорят про погоду в местности, где погода всегда плохая, и Астахов долго потом об этом думал.

Гурьев выслушал его в пятницу утром и минуты две молчал.

— Значит, так, — сказал он наконец. — Я тебя сейчас спрошу, а ты мне ответишь так, как отвечал бы в суде.

— Слушаю.

— У тебя один труп, — сказал Гурьев. — Один, Астахов. Хвощин. Остальные двое — это две женщины, которые не вышли на работу, и по одной из них уже вынесен отказной, потому что она взрослый человек и имеет право уехать.

— У обеих в квартире остались документы и деньги.

— У многих остаются, — сказал Гурьев. — Люди уходят из жизни в другую жизнь, и мы каждый год двести таких материалов списываем.

— Валерий Тимофеевич.

— Дослушай. — Гурьев поднял ладонь. — Я не спорю с тобой. Я тебе объясняю, как это будет выглядеть, когда я пойду с этим наверх. Мне скажут: у вас серия? Я скажу: у нас один труп и двое пропавших. Мне скажут: связь? Я скажу: все трое получили паспорта в одном сгоревшем архиве сорок лет назад. Мне скажут: и что?

Он снял очки.

— И вот тут, майор, у меня кончаются слова, — сказал он. — Потому что я сам не понимаю, что это значит.

Астахов положил на стол лист.

— Это значит, что кто-то составил список из восьми фамилий по единственному общему признаку, который эти люди не могли скрыть, — сказал он. — И идёт по нему.

— Зачем?

— Он считает, что они виноваты в смерти его жены.

Гурьев долго смотрел на лист.

— Больной, — сказал он.

— Возможно.

— Не «возможно», а точно, Астахов. Нормальный человек не составляет списки по паспортным столам. — Гурьев потёр глаза. — Ладно. Что тебе надо?

— Пять человек и три дня. Я хочу поставить наблюдение у четверых оставшихся.

— Четверых?

— Никодимов, сторож рынка. Гаврилюк, котельная на Литейной. Стельмах, дворник ЖЭУ-четыре. Кислицын, фельдшер третьей подстанции. — Астахов положил второй лист. — Мезенцева в отпуске, уехала, до неё он не дотянется.

— А почему ты уверен, что он пойдёт к кому-то из этих?

— Я не уверен, — сказал Астахов. — Но если у него список, то в списке они.

Гурьев побарабанил пальцами по столу.

— Трое суток, — сказал он. — И, Астахов. Если через трое суток ничего не случится, ты закрываешь эту историю и работаешь по Хвощину как по обычному убийству. Я тебе не могу дать больше, у меня в отделе двенадцать человек и сентябрь на носу.

Гринько вызвал его двадцатого утром, за несколько