"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

— Тут можно трогать, — сказал он.

— Я знаю, — сказал Пашка. — Я не хочу.

Он дошёл до подставки, на которой лежала «Книга родов и обличий», и остановился.

— Это она?

— Это она.

Пашка постоял.

— Открой мне, — сказал он.

— Сам открой.

— Не могу, — сказал Пашка просто. — Ты не понимаешь, брат. Я про неё с шести лет знаю. Отец говорил: вот вырастешь, поедем к деду, он тебе покажет книгу. А потом отец разбился, и мне никто ничего не показал, и я двадцать четыре года думаю про эту книгу каждый месяц.

Астахов подошёл и открыл её сам.

Наугад — так, как открывают книгу, которую собираются читать долго.

Страница пришлась на сто сорок первый лист, на статью про подменного.

Пашка наклонился и стал читать.

Читал он медленно, шевеля губами на длинных словах, и на середине остановился.

— Тут написано «опасен при условии», — сказал он.

— Написано.

— А ниже написано, какое условие.

— Написано.

Пашка выпрямился.

— Я ему этого не сказал, — проговорил он. — Ильчуку. Я ему сказал: там пусто, тебе к врачу. Если бы у меня была эта страница, я бы ему сказал другое.

— Ты бы сказал ему, что в его доме живёт подменный и что его надо истреблять, — сказал Астахов. — И он бы пошёл истреблять, и всё кончилось бы так же или хуже.

— Может быть.

— Не «может быть». — Астахов закрыл книгу. — Паш, я про это думал полгода. Не в книге дело. Книга — это девятьсот лет наблюдений, и в ней на каждой странице внизу стоит одно слово, и вот из-за этого слова к нам и приходят.

— Из-за приговора.

— Из-за приговора, — сказал Астахов. — Крайнов пришёл к тебе не за знанием. Он пришёл за разрешением. Ты ему его выдал за девять тысяч, а мог бы за так, и результат был бы тот же.

Пашка сел на ящик с железом.

— Что ты хочешь, чтобы я делал? — спросил он.

— Три вещи, — сказал Астахов. — Первое: ты больше ничего не продаёшь. Никогда, никому, ни за какие деньги.

— Мне жить на что?

— Второе, — сказал Астахов, не отвечая. — Ты приносишь сюда всё железо, которое у тебя осталось. Все сорок с чем-то штук. Оно будет лежать здесь.

— А третье?

— А третье — ты приходишь сюда читать, — сказал Астахов. — Не когда я позову. Когда захочешь. Я тебе сделаю ключ.

Пашка поднял голову.

— Ты мне сделаешь ключ, — повторил он.

— Сделаю.

— Брат, ты вообще соображаешь? Я на рынке торговал заклёпками нашего рода. Я двум людям продал смерть, одному свою, другому чужую. Ты мне ключ?

— Дед не дал тебе ключ, когда тебе было четырнадцать, — сказал Астахов. — И вот что из этого вышло. Я не собираюсь повторять за дедом.

Пашка сидел на ящике и молчал.

— А на что жить, ты не ответил, — сказал он наконец.

— Пойдёшь работать, — сказал Астахов. — В ЖЭУ-четыре нужен второй дворник, я вчера смотрел. Двор на Полевой большой, Стельмах один не тянет.

Пашка посмотрел на него и вдруг засмеялся — сипло, невесело, но по-настоящему.

— Дворником, — сказал он. — Тридцать шесть лет, высшее незаконченное, дворником.

— У них там хороший коллектив, — сказал Астахов.

Крайнов Виктор Леонидович, сорока четырёх лет, инженер-теплотехник проектного института «Северодольскпроект», проживал: улица Кедрина, 22, квартира 47.

Жена — Крайнова Елена Сергеевна, сорока двух лет, умерла девятнадцатого декабря прошлого года во Второй городской больнице.

Детей нет.

— Пашка описал его точно, — сказал Шмелёв, раскладывая бумаги. — Возраст, рост, куртка. Только вот беда: описал он мне человека, а я по описанию нашёл троих, и уже потом сузил по институту.

— Как сузил?

— По жене, — сказал Шмелёв. — Я взял умерших женщин сорока — сорока пяти лет по Второй городской за декабрь. Их четыре. У одной муж — инженер сорока четырёх лет.

Астахов взял листы.

— Что по нему?

— Ничего, — сказал Шмелёв. — Совсем ничего, Мишань, и это самое поганое. Не судим, не привлекался, характеристики отличные, двадцать лет на одном месте, четыре благодарности. Соседи говорят: тихий, вежливый, зимой чистил снег у подъезда для всех.

— На работе?

— На работе с января в отпуске за свой счёт. — Шмелёв поднял голову. — Взял три месяца, потом продлил. Формально числится, фактически не появляется с февраля.

— Живёт на что?

— Продал машину в марте. Продал гараж в мае. — Шмелёв положил распечатку. — Он распродаётся, Мишань. Человек распродаёт имущество и не работает восемь месяцев.

Астахов встал.

— Костя. Мне нужно наблюдение.

— На каком основании? — сказал Шмелёв, и это был не отказ, а вопрос профессионала. — У нас на него что? Слова твоего двоюродного брата, которого нет ни в одном протоколе?

Астахов остановился.

Это была правда, и она была неприятной.

Пашка не мог быть свидетелем. Пашка мог сказать всё это только в кухне на Восьмой Заводской и нигде больше — потому что за этими словами немедленно пошёл бы вопрос, что он продавал и зачем, и потому что вслед за первым вопросом пошли бы все остальные.

— Оформим иначе, — сказал Астахов. — Оперативная информация о лице, интересовавшемся жертвой. Проверка по сообщению.

— Опять «оперативная информация», — сказал Шмелёв.

— Опять.

Шмелёв посмотрел на него.

— Мишань, — сказал он. — Ты знаешь, сколько раз за год ты это писал?

— Четыре.

— Пять, — сказал Шмелёв. — Я считаю. Я не в упрёк, я просто считаю, потому что я под этим подписываюсь вторым.

Он собрал бумаги.

— Ладно, — сказал он. — Наблюдение так наблюдение. Только я тебе сразу говорю: если он восемь месяцев ходит по городу и ищет, то он уже нашёл, и мы опаздываем.

К Ильчукам он заехал в конце августа, на пятнадцать минут.

Ксюша уходила в школу через неделю и была этим оскорблена до глубины души.

— Мне четырнадцать, — сообщила она Астахову с порога. — Я уже взрослая. А меня в девятый класс.

— Тяжело.