"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

Шмелёв сидел в машине во дворе, и это была первая уступка Астахова за два месяца, и она далась ему тяжелее, чем он ожидал.

— Мишань, — сказал Шмелёв в рацию около полуночи. — Ты там живой?

— Живой.

— А чего свет не включаешь? Я снизу смотрю — у тебя окно тёмное.

— Так надо.

— Ага, — сказал Шмелёв. — Понял. Не понял, но понял.

Астахов сидел на табурете в коридоре, лицом к порогу.

Перед ним, на газете, лежали три предмета: свеча, коробок спичек и медная деньга из дедовой жестянки.

Он зажёг свечу в двенадцать сорок.

Холод пришёл в час пятнадцать.

Он пришёл так же, как в двадцать седьмой квартире, — не постепенно, а сразу: воздух стал плотный и белый на выдохе, и герань на подоконнике, которую Астахов машинально держал в поле зрения, покрылась по краям листьев мелкой белой каймой.

— Я тебя жду, — сказал Астахов.

Она вышла из кухни.

В этот раз он смотрел на неё дольше и увидел больше: что она не идёт, а как бы оказывается на полшага ближе, когда на неё не смотришь; что за ней по полу тянется тонкая полоса влаги, как от вытертой тряпки; что она босая и что пол под её ступнями белеет.

Она посмотрела на свечу и остановилась.

— Здесь нет откупа, — сказал Астахов. — Я знаю. Его вынули.

Он взял монету и положил её под порог — в щель у новой доски, которую в ноябре положил мастер, приведённый Тамарой Ильиничной.

Девочка не двинулась.

— Бери, — сказал Астахов.

Она наклонила голову набок.

И тогда — Астахов не готов был к этому и потом не смог себе объяснить, зачем сделал именно так, — он задул свечу.

Стало темно и очень холодно.

Он сидел в темноте, чувствуя, как немеют пальцы на руках, и как перестаёт слушаться лицо, и как приходит то самое спокойствие, про которое Гринько говорил «парадоксальное», и от которого хочется снять куртку.

— Я тебя не трону, — сказал он в темноту. — В книге написано «безвредна». Я пришёл не за тобой.

Тишина.

Потом что-то тихо звякнуло у порога — металл о дерево.

И холод отступил.

Астахов чиркнул спичкой. Руки не слушались, и он сломал три штуки, прежде чем справился.

В коридоре никого не было. Под порогом монеты не было тоже.

На стекле в комнате, на подоконнике за геранью, таял маленький отпечаток ладони без узора.

Часы показывали два ноль пять.

— Костя, — сказал он в рацию. — Как там?

— Тихо, — отозвался Шмелёв. — Слушай, у меня печка сдохла. Я реально тут дуба даю.

— Потерпи.

— Я терплю. Я, между прочим, единственный человек в отделе, который сидит ночью во дворе непонятно зачем и даже не спрашивает.

— Спросишь потом.

— Спрошу, — пообещал Шмелёв. — И знаешь что? Ты ответишь.

Тамара Ильинична Сотник пришла в восемь двадцать утра, с пакетом.

Она поднялась на четвёртый этаж, позвонила, подождала, позвонила ещё раз. Потом достала ключ.

Ключа от пятьдесят четвёртой у неё в журнале не значилось.

Дверь открылась, и она вошла, и в прихожей включила свет, и увидела Астахова, сидящего на табурете.

Она не вскрикнула. Она поставила пакет на тумбочку — аккуратно, чтобы не упало, — и сказала:

— Ой, а Пётр Игнатьевич где?

— В Ключах, — сказал Астахов. — У родни.

— Слава богу. — Она перевела дух совершенно натурально. — А то я звоню, звоню.

— Тамара Ильинична. Откуда у вас ключ?

— Так он же сам дал. — Она даже не запнулась. — В ноябре, когда с ногой лежал.

— В журнале ключ не проведён.

— Значит, забыла провести. — Она посмотрела ему в глаза. — Михаил Сергеевич, вы меня в чём-то подозреваете?

Астахов встал.

— В коридоре, под порогом, лежала монета, — сказал он. — Медная, старая, потёртая с одного края. Такие же лежали под порогом у Мельник Зои Петровны, у Сотник Зинаиды Егоровны, у Козинец Раисы Фёдоровны, у Ярош Лидии Михайловны и у Гуменюка Павла Тарасовича. И каждый раз незадолго до смерти монета пропадала.

Тамара Ильинична смотрела на него — спокойно, с тем же уютным, домашним выражением.

— Какие монеты, миленький? — сказала она.

— Вы знаете какие.

— Я вас не понимаю.

— Понимаете, — сказал Астахов. — Потому что вы вошли в тёмную квартиру, в которой пятнадцать минут назад был минус, и вы не сказали ни слова про холод. А вы всегда говорите про холод, Тамара Ильинична. Вы про него говорите с каждым, к кому приходите. Вы даже мне в отделении сказали, что вам везде тепло.

Она молчала.

— И вы пришли с пакетом к человеку, которого, как вы уверены, уже нет, — сказал Астахов. — Вы всегда приходите с пакетом. Пакет — это ваша причина войти.

Что-то в её лице сместилось.

Астахов ждал этого и всё равно не был готов: он смотрел на неё и видел обычную полную женщину пятидесяти лет с обветренными руками — и никакой личины, никакой второй кожи, ничего. Она была человек. Целиком, до конца, без единой чужой чёрточки.

Это оказалось хуже всего.

— Пётр Игнатьевич хороший, — сказала она вдруг. — Я к нему через день ходила. Это правда, вы у него спросите.

— Я спросил.

— И бельё меняла.

— И бельё меняли.

— У меня сын не ходит, — сказала Тамара Ильинична ровно. — Двадцать три года. Ему нужна была вторая операция, а её не делают по квоте, её делают за девятьсот тысяч. Первую я сделала на тёткину квартиру. Вторую надо было на что-то делать.

Она села на банкетку и сложила руки на коленях.

— Я никого не трогала, — сказала она. — Я хочу, чтобы вы это записали. Я ни к кому пальцем не притронулась. Я просто брала копейку.

— Вы знали, что будет.

— Знала, — сказала она. — И они знали. Они все знали, они сами эти копейки клали. Только они старые были и одинокие. Им и так недолго.

В квартире было тепло — батареи работали, за окном светало, и на подоконнике стояла герань, которую велели не трогать.

— Тамара Ильинична, — сказал Астахов. — Кто вас научил?

Она подняла