Инженер из будущего 5 - Максим Черный

Впереди был Минск. Впереди была война. И впереди ещё много, много боёв.

Максим засыпает, и ему снится Наталья.

2–3 июля 1941 года

Самолёт приземлился в Минске под вечер второго июля 1941 года.

Небо над городом было затянуто дымом, и, выходя на лётное поле, Максим почувствовал, как горчит воздух и не гарью костра, а чем-то другим, тяжёлым, оседающим на языке. За двое суток его отсутствия война подошла ближе. Фронт, ещё неделю назад проходивший у границы, теперь пролегал ближе к городу. Где-то на западе, за лесами, не умолкая, грохотала артиллерия. Этот звук, к которому Максим уже начал привыкать, снова напомнил ему о том, что отступать дальше почти некуда.

Козырев, не дожидаясь приглашения, сразу поехал в штаб: ему нужно было передать документы, полученные в Москве. Максим задержался. Он стоял у края взлётной полосы, смотрел на западное небо, багрово-серое, как остывающий металл, и чувствовал странную, тягучую усталость. Не ту, что приходит после бессонной ночи, а иную, глубинную, накопившуюся за годы. Усталость человека, который слишком долго нёс на себе знание о будущем.

В штабе его встретили молча. Павлов, осунувшийся, но по-прежнему подтянутый, пожал руку и без предисловий указал на карту.

— Немцы жмут. За сутки продвинулись ещё на пять километров. Но прорывов нет. Армия отходит. Потери есть, но управление сохранено. Твои РДГ работают. Авиация дерётся.

— Хорошо, — ответил Максим, хотя знал, что это «хорошо» это всего лишь передышка перед новым ударом. — Завтра начнём готовить ответный налёт на Берлин. И усилим снабжение. Москва дала добро.

Павлов кивнул и отвернулся к карте. Максим заметил, что у него дрожит рука, держащая карандаш. Он ничего не сказал, просто отошёл к своему столу, сел, достал блокнот. Но вместо работы долго сидел неподвижно, глядя на исписанные страницы.

Мысли его были далеко.

Он вспоминал.

В той, другой реальности, которую он так отчётливо помнил, этот день, третье июля 1941 года, стал одним из самых чёрных в истории Западного фронта. Там, в том мире, всё было иначе. Не было подготовленной обороны, не было плана «Рубеж», не было РДГ, не было ложных аэродромов. Не было даже элементарной связи между штабами. Армия, застигнутая врасплох, рассыпалась в первые же дни. И произошло то, что в военной истории потом назовут катастрофой Западного фронта.

Максим закрыл глаза и увидел это снова и при этом так ясно, словно кадры кинохроники.

Белостокский выступ. Тот самый, за который они сейчас боролись, отводя войска. В той реальности он стал гигантской ловушкой. Немецкая группа армий «Центр» нанесла два сходящихся удара: одна танковая группа ударила с севера, из Сувалкского выступа, вторая с юга, из района Бреста. Клин сомкнулся восточнее Минска, у города Слоним. В котле оказались основные силы 3-й, 10-й и части 4-й армий, что почти четыреста тысяч человек. Триста тысяч бойцов и командиров попали в плен. Десятки тысяч погибли. Танки, артиллерия, склады, аэродромы, всё досталось врагу. Западный особый военный округ фактически перестал существовать как организованная сила. Минск пал на седьмой день войны. Фронт рухнул, открыв немцам дорогу на Смоленск и Москву.

Он помнил цифры. Слишком хорошо помнил. Четыреста тысяч человек в одном котле это не просто число. Это целая армия, исчезнувшая за несколько дней. Это города, оставленные без защитников. Это семьи, которые никогда не дождались отцов, мужей, сыновей.

Максим открыл глаза и посмотрел на карту. Здесь, в этой реальности, всё было иначе. Белостокский выступ они отвели. Войска, которые в той истории попали бы в окружение, сейчас организованно выходили на новые рубежи, прикрываемые арьергардами и мобильными отрядами заграждения. Немцы пытались охватить фланги, но повсюду натыкались на сопротивление. Минск держался. Штаб работал. Связь жила.

Он откинулся на спинку стула. Ему было горько от этих мыслей. Горько от того, что он знал: даже здесь, даже с их подготовкой, война уносит жизни. Двенадцать тысяч погибших за первые двое суток это тоже боль. Это тоже чьи-то сыновья, мужья, братья. Но он заставлял себя помнить и другое: в той реальности на этом же месте, за этот же срок гибли сотни тысяч. И он, Егоров, сделал всё, чтобы эти сотни тысяч не повторились.

В дверь постучали. Вошёл Козырев.

— Сводка за день, — негромко сказал он, протягивая бумаги. — Немцы продвинулись. Но фронт цел. Павлов спрашивает, когда начнём готовить налёт на Берлин.

Максим взял сводки, пробежал глазами. Потом поднял голову.

— Начнём завтра. Собери командиров эскадрилий. И подготовь данные по погоде. Нам нужна ясная ночь.

— Понял.

Козырев помялся у двери.

— Ты бы поспал, Максим. Хоть пару часов. Вон, лицо как у мертвеца.

— Сам не лучше выглядишь.

— Я-то привычный. А тебе ещё Берлин готовить.

Максим усмехнулся краем рта.

— Вот именно.

Козырев вышел. Максим снова остался один. Он посмотрел на карту, на линию Сталина, на синие стрелы, замершие у промежуточных рубежей. Впереди было ещё много боёв. Но теперь он знал точно: катастрофа не повторилась. Западный фронт не исчез. Армия жила, дышала, сражалась. И это была его победа, такая тихая, незаметная, но оттого не менее важная.

Он подошёл к окну. За стеклом темнело. На западе, как и вчера, как и позавчера, полыхало зарево. Война продолжалась. И он должен был продолжать. Потому что остановиться это значило предать тех, кто уже погиб. И тех, кто ещё будет сражаться. И тех, кто ждёт его дома.

Он вернулся к столу, открыл блокнот и начал писать. Завтра будет новый день. И он должен быть к нему готов.

5–6 июля 1941 года

Козырев принёс донесение от группы «Лесник», действовавшей в районе старой границы. Разведчики обнаружили, что на железнодорожной станции Черемха, что стояла на перегоне между Брестом и Белостоком, немцы развернули крупный перевалочный склад боеприпасов. Станция была переполнена составами с ящиками, цистернами с горючим, платформами с бочками. Охрана была очень усиленная: батальон пехоты, несколько пулемётных гнёзд, зенитки по периметру. Но самое главное это станция работала круглосуточно, и через неё шло снабжение всей немецкой группировки, наступавшей на минском направлении.

Максим выслушал Козырева и склонился над картой.

— Вот она, Черемха, — произнёс он, водя пальцем по железнодорожной линии. —