Главная тайная истина мира - Дэвид Гребер

В какой-то момент он встретил мою маму, которая родилась в Польше в еврейской семье и приехала в Америку. Она была не по годам развитым ребенком. В шестнадцать она поступила в колледж, но через год бросила учебу, потому что грянула Великая депрессия и семье нужно было помогать, поэтому она устроилась на работу на фабрику по производству бюстгальтеров. Она состояла в профсоюзе ILGWU (Международный союз работниц швейной промышленности). В то время они перешли на семичасовой рабочий день. Этого добился руководитель профсоюза, так что у них появилось много свободного времени для профсоюзной активности, и одним из занятий они решили сделать постановку музыкальной комедии. В то время спектакли о жизни рабочих считались дидактическими и скучными, а они хотели сделать что-то веселое и поставили спектакль под названием «Булавки и иголки», который неожиданно стал хитом на Бродвее и имел большой успех. Так что у моей мамы была эта любопытная история «из грязи в князи и обратно», когда она внезапно стала знаменитой актрисой на Бродвее, о которой писали в журнале Life, – тогда ее звали Рут Рубинштейн. Она гастролировала по стране в течение пары лет; даже выступала в Белом доме. А потом, через три или четыре года, вернулась на фабрику. Она познакомилась с отцом в каком-то левацком летнем лагере или чем-то подобном. Сионисты и всё такое, но и радикальные социалисты, в духе Мартина Бубера, Ха-шомер Ха-цаир, которые считали, что критерием успеха сионистского проекта является то, насколько им удастся интегрироваться с местным палестинским населением. Они были крайне антирелигиозны. Мой двоюродный брат Чески вырос в кибуце в Израиле, где они разводили свиней, только для того, чтобы подразнить религиозных. Своего рода традиция. Семья моей матери отреклась от нее, когда она вышла замуж за моего отца. Он не только не был евреем, но и был немецкого происхождения, хотя таких, как он, тогда называли «преждевременными антифашистами», ведь он воевал в Испании. Трудно быть еще дальше от нацизма, чем он. Но родителям было всё равно. В результате я, например, никогда не видел свою бабушку, хотя она продолжала жить в Бруклине и умерла только тогда, когда мне было около шестнадцати. Между ними была глубокая пропасть.

Забавно, что, пока не вырастешь, трудно представить, что твои родители могут быть классными. Ведь родители – это само воплощение всего, что не круто. Так что я понял это только постепенно… Я помню, как однажды разговаривал с отцом до того, как он переехал в кооператив, а они жили на Сент-Маркс-Плейс в Виллидж, кажется, там, где сейчас находится Yaffa’s. В то время там был армянский ресторан. Я рассказал, что собираюсь пойти на хоккейный матч, и отец сказал что-то вроде: «Я не был на хоккейном матче уже лет тридцать. По-моему, в последний раз я был с тем поэтом-битником. Как же его звали?» И я помню, как тогда подумал: «Погоди-ка, да он же на самом деле крут». Я не знал, что у меня неординарная семья, и постепенно осознал это, пока родители были живы, так что они еще были рядом, когда я понял, насколько они круты, но на это ушло много времени.

Думаю, что мой отец очень симпатизировал анархизму, потому что видел его в действии. Он был в Барселоне, когда она, по сути, была организована по анархическим принципам. Это отлично работало. Были проблемы, но они решались. Поэтому я всегда говорю, что большинство людей не считают анархизм плохой идеей; они просто считают его безумным, верно? «Это никогда не сработает! Брось!» Мой отец знал, что это не так. В моей семье анархизм никогда не считался безумной идеей. Поэтому неудивительно, что я пришел к нему в раннем возрасте. В детстве у меня были всевозможные странные интересы и увлечения, которые прямо не были связаны с политикой. Мне очень нравился Роберт Грейвс и его идеи о поэзии. Я был очарован иероглифами майя. Так я оказался в Андовере. Я перешел из PS 11 и IS 70 – государственных школ в Нью-Йорке – в элитную частную школу на стипендию, а затем вернулся в SUNY [Государственный университет Нью-Йорка] в Перчесе. Из частной школы снова в государственную, а затем, наконец, в Чикаго. Я метался туда-сюда.

Гребер: Отчасти это связано с моим двоюродным братом, которого я не очень хорошо знал, но, по-моему, он считал себя анархистом и предложил мне присмотреться к этому движению. В конце подросткового возраста я не думал о себе как о человеке с определенной политической позицией. Был своего рода радикалом по умолчанию. Двоюродный брат сказал, что я должен почитать о Испании. Я спросил отца, и он, стараясь быть справедливым, дал мне книгу Джорджа Оруэлла «Памяти Каталонии». Отец предупредил меня: «Имей в виду, этот тип очень предвзят, и многое из того, что он говорит, – чушь. Но это хорошее начало». Отец был вовлечен в политику ярыми антианархистами и постоянно вел против них пропаганду. Но он лично знал многих анархистов, когда был в Испании, и они хорошо ладили друг с другом. В итоге он пришел к выводу, что для борьбы с фашистами всё же необходимо создать современную армию, но подавление самой революции было безумием и самоубийством. Анархистская военная структура не могла работать, но анархистская социальная структура и политико-экономическая структура могли. Когда с ними покончили, это было началом конца. Так что я прочитал Оруэлла, прочитал об Испании и политике, так и пришел к выводу, что анархизм – это вполне разумная позиция.

Гребер: Как я уже писал, само альтерглобалистское движение было результатом слияния различных движений, которые можно проследить насколько угодно далеко, но именно в 1970‐е всё сложилось, когда появилось антиядерное движение. Это было пересечением анархистских традиций, феминизма – который сыграл решающую роль в том, что в центре всего оказался принцип консенсуса, – и определенных духовных традиций, включая квакеров, которые до того момента отказывались кого-либо учить проведению собраний на основе консенсуса, потому что считали это формой прозелитизма и не хотели этим заниматься. Для них такие собрания – это духовное упражнение. В общем, все элементы – аффинити-группы, советы спикеров (spokes-councils) – по-настоящему объединились в антиядерном движении, то появляясь, то исчезая как массовая организация. На низовом уровне это было всегда. Food Not Bombs («Еда вместо бомб») – отличный пример, который вышел из антиядерного движения, закрепился, а потом снова появился как организация, обеспечивающая едой все крупные мобилизации глобального движения. Очевидно, что это очень американоцентричный взгляд. Само движение