Главная тайная истина мира - Дэвид Гребер

Ознакомительная версия. Доступно 21 из 103 стр. прежнего дискурса о «толпе» как о кровожадном «великом звере», эти образы продолжают появляться практически в той же форме, что и в XVI веке, как только кто-то предлагает демократизировать какой-либо аспект аппарата принуждения. В Соединенных Штатах, например, сторонников «движения за полностью информированных присяжных», которые указывают на то, что Конституция фактически позволяет присяжным судить не только о вопросах доказательств, но и о вопросах права, регулярно осуждают в СМИ как желающих вернуться ко временам линчеваний и «власти толпы». Не случайно, что Соединенные Штаты, страна, которая до сих пор гордится своим демократическим духом, также является мировым лидером в области мифологизации или даже обожествления своей полиции.

Франсис Дюпюи-Дери ввел термин «политическая агорафобия» для обозначения той подозрительности по отношению к публичным обсуждениям и принятию решений, которая пронизывает западную традицию в трудах Констана, Сийеса или Мэдисона ничуть не меньше, чем у Платона или Аристотеля [80]. Я бы добавил, что даже самые впечатляющие достижения либерального государства, его наиболее демократические элементы – например, гарантии свободы слова и свободы собраний – основаны на такой агорафобии. Лишь когда становится абсолютно ясно, что сами по себе публичные выступления и собрания больше не являются средством принятия политических решений, будучи в лучшем случае попыткой критиковать политиков, влиять на них или вносить предложения, – лишь тогда эти свободы начинают считать священными. Важно отметить, что эту агорафобию разделяют не только политики и профессиональные журналисты, но в значительной степени и само общество. Причины, как мне кажется, лежат на поверхности. Хотя в либеральных демократиях нет ничего напоминающего афинскую агору, в них, безусловно, нет недостатка в аналогах римских цирков. Феномен «уродливого зеркала», при котором правящие элиты поощряют формы народного участия, постоянно напоминающие общественности о том, насколько она неспособна управлять, во многих современных государствах, похоже, доведен до состояния беспрецедентного совершенства. Задумаемся, насколько разные выводы о природе человека можно сделать, обобщая опыт поездок на работу на автомобиле, с одной стороны, и на общественном транспорте ― с другой. И тем не менее любовь американцев – или немцев – к автомобилю была результатом сознательных решений политической и корпоративной элиты, начавшихся в 1930‐х годах. Можно было бы написать подобную историю телевидения, или консьюмеризма, или, как давно заметил Поланьи, «рынка».

Юристы между тем давно осознают, что принудительный характер государства гарантирует фундаментальное противоречие в основе демократических конституций. Как емко сформулировал Вальтер Беньямин, любой правовой порядок, претендующий на монополию на применение насилия, должен быть основан какой-то силой, отличной от него самого, то есть актами, незаконными в рамках любой предшествующей правовой системы [81]. Легитимность правовой системы, таким образом, неизбежно опирается на акты преступного насилия. В конце концов, американские и французские революционеры согласно закону, в рамках которого они выросли, были виновны в государственной измене. Конечно, священные короли от Африки до Непала сумели решить эту логическую головоломку, поставив себя, подобно Богу, вне системы. Но, как напоминают нам политические теоретики от Агамбена до Негри, для «народа» нет очевидного способа осуществлять суверенитет таким же образом. И правое решение (конституционный порядок устанавливается и может быть отменен вдохновенными лидерами – будь то отцы-основатели или фюрер, – которые воплощают народную волю), и левое решение (конституционный порядок обычно обретает легитимность через насильственные народные революции) на практике ведут к бесконечным противоречиям. Вообще говоря, как намекнул социолог Майкл Манн, большая часть кровавых расправ XX века проистекает из той или иной версии этого противоречия[82]. Одновременные требования создать единый аппарат принуждения на каждом клочке земной поверхности и поддерживать видимость того, что легитимность этого аппарата проистекает от «народа», привели к необходимости бесконечно выяснять, кто именно должен быть этим «народом».

Другими словами, «народ» необходимо призывать в качестве авторитета, стоящего за применением насилия, несмотря на то, что любое предложение демократизации судебных разбирательств, скорее всего, будет встречено всеми заинтересованными сторонами с ужасом. Манн предполагает, что прагматические попытки разрешить это противоречие, использовать аппарат насилия для выявления и формирования «народа», который, по мнению тех, кто поддерживает этот аппарат, достоин быть источником их власти, стали причиной по меньшей мере шестидесяти миллионов убийств только в XX веке.

Именно в этом контексте я бы сказал, что анархистское решение – тезис о том, что на самом деле этот парадокс неразрешим, – вовсе не выглядит таким уж неразумным. Демократическое государство всегда было противоречием. Глобализация просто обнажила его гнилые основы, создав потребность в структурах принятия решений в планетарном масштабе, где любая попытка сохранить видимость народного суверенитета, не говоря уже о народном участии, абсурдна. Неолиберальное решение, конечно, заключается в том, чтобы объявить рынок единственной необходимой формой общественной делиберации и ограничить государство почти исключительно его принудительной функцией. В этом контексте ответ сапатистов – отказаться от представления, что революция заключается в захвате контроля над принудительным аппаратом государства, и вместо этого переосмыслить демократию как самоорганизацию автономных сообществ – вполне логичен. Именно по этой причине малоизвестное восстание на юге Мексики и вызвало такой резонанс в радикальных кругах. Таким образом, демократия временно возвращается туда, где она зародилась: в промежуточные пространства. Сможет ли она затем охватить весь мир, зависит не столько от того, какие теории мы о ней выдвигаем, сколько от того, искренне ли мы верим, что обычные люди, собравшиеся вместе в совещательных органах, способны управлять своими делами не хуже, чем элиты, чьи решения подкреплены силой оружия, – и что даже если у них не получится, они имеют право хотя бы попытаться. На протяжении большей части человеческой истории, сталкиваясь с такими вопросами, профессиональные интеллектуалы почти повсеместно принимали сторону элит. У меня сложилось впечатление, что, если до этого дойдет, подавляющее большинство по-прежнему будет очаровано различными кривыми зеркалами и не сможет искренне поверить в возможности народной демократии. Но не исключено, что и это может измениться.

Интервью с Ханной Чадейн Аппель; первая публикация: Radical History Review.

Fall 2014. Vol. 118. P. 159–173.

Перевод

Дмитрия Жихаревича

Осенью 2011 года, когда движение «Захвати Уолл-стрит» начало занимать центр Манхэттена, происходили странные вещи. Люди ездили в метро с плакатами, воспевающими достоинства закона Гласса ― Стиголла* и заводили на улицах разговоры о юридическом статусе корпораций и социальной целесообразности использования деривативов. Законодательство, судебные прецеденты и финансовые продукты, ранее малоизвестные

Ознакомительная версия. Доступно 21 из 103 стр.