Рука на пульсе. Случаи из практики молодого врача, о которых хочется поскорее забыть - Рейчел Кларк

в больничном дворе: нам некуда девать доставленных ими пассажиров, ведь койки в приемном отделении заняты пациентами, ожидающими, когда освободятся койки в других отделениях больницы, где они и должны лежать в соответствии со своими диагнозами. Бригадам скорой помощи, вместо того чтобы ехать на следующий вызов, приходится томиться в автомобилях, иногда часами напролет, пока кто-нибудь не отыщет в больнице свободное местечко, куда можно будет положить пациента, «застрявшего» в машине. Неудивительно, что руководство приемного отделения порой выставляет в коридоре каталки, наделяя их функциями больничных кроватей, или же придумывает звучные названия для заставленных каталками помещений («Транзит», «Атриум» — и уж точно не «Стоянка для каталок на крайний случай, из-за того что больница переполнена»). Они готовы на все, лишь бы положить конец затору, который замедляет поток проходящих через больницу пациентов.

У британской прессы есть излюбленная мерзкая фразочка — «блокировщики коек», — подразумевающая, будто пациенты каким-то образом сами несут ответственность за дефицит коек. Разумеется, чтобы кого-то положить в больницу, нужно сначала кого-то выписать, а когда социальных работников — чья помощь необходима для безопасной выписки пациентов в тяжелом состоянии — тоже не хватает, у незадачливых пациентов не остается ни малейшего шанса. Больничное руководство, если честно, тоже не стоит винить. Как бы оно ни пыталось совладать с проблемой, из-за нехватки социальных работников пациенты, уже не нуждающиеся в неотложной медицинской помощи, подчас неделями и даже месяцами не могут освободить предназначенные для тяжелобольных кровати; у руководства больницы попросту связаны руки.

Когда я только начала заниматься медициной и впервые увидела машины скорой, припаркованные у больничного отделения неотложной помощи, то пожалела, что уже не могу выступить в роли журналиста: они служили самым что ни на есть наглядным свидетельством развала существующей системы здравоохранения, и мне казалось, что общественность имеет право знать о происходящем. Положение казалось безвыходным. Вполне была возможна ситуация, когда из-за нехватки денег, выделяемых государством на установку кресла-подъемника в доме у одного из наших пожилых пациентов, другой пациент на другом конце графства мог лежать на полу с остановившимся сердцем, потому что скорая, в которой он так нуждался, простаивала без дела во дворе больницы. А если главная проблема в финансировании — рассуждала я, — то сколько бы ни привлекалось к работе фельдшеров, медсестер, врачей или больничных управляющих, предотвратить подобные случаи им не под силу. Вся ответственность лежала на тех, кто контролировал распределение финансов, — на политиках, которые заверяли нас, будто НСЗ процветает, лишая при этом социальные службы необходимого финансирования, которое позволило бы своевременно выписывать пациентов из больниц. Джереми Хант пытался всех убедить, что его беспокоили смерти, которых можно было избежать. Но судя по всему, смерть одних пациентов волновала его куда сильнее, чем других.

Итак, пациенты один за другим набивались в зал ожидания приемного отделения. У любого из них могло быть заболевание, ставящее жизнь под угрозу: инсульт, тромб, инфекция и прочие радости. Но, чтобы узнать наверняка, их нужно было осмотреть. Атмосфера накалялась. Пациенты и их родные демонстрировали уже не только явное беспокойство, но и нескрываемый гнев (в каком-то смысле это было даже хорошо: по-настоящему больным не до проявлений злости). Каждый раз, проходя мимо них, я от смущения и растерянности отводила глаза и молилась, чтобы на меня не напал один из взбешенных родственников, мечтающий хоть на кого-то выплеснуть ярость. Мой тайный кабинет, которым я пользовалась лишь в крайнем случае — по сути, обычную кладовку с втиснутой внутрь кушеткой, — успел занять более проворный коллега. Мне негде было осматривать пациентов, которые продолжали без конца прибывать.

Спасение неожиданным образом пришло в виде тревожного сигнала пейджера. Порой единственное противоядие от такого объема работы, когда хорошо выполнять ее становится попросту невозможно, — это остановка сердца у одного из тяжелобольных пациентов, на чем можно сосредоточить все свое внимание. Когда в суматохе пытаешься заново запустить чье-то сердце, хотя бы чувствуешь себя полноценным врачом.

Когда на пейджер поступает тревожный сигнал, невозможно узнать заранее, что тебя ждет. Пока успеваешь добраться до нужной койки, пациент может уже прийти в себя после безобидного обморока, и твое присутствие становится бесполезным. Бывает и так, что обнаруживаешь на подушке серое безжизненное лицо. Такие пациенты — с остановившимся сердцем и кровообращением — уже мертвы, и твоя задача — снова вернуть их к жизни. Вокруг может царить неразбериха и даже паника: не всегда медсестры успевают закрепить электроды дефибриллятора к приходу врача и начать непрямой массаж сердца. Как-то одна моя коллега-интерн — это был ее первый вызов для проведения реанимации — запыхавшись прибежала в палату к умирающему, но медсестры сказали ей ничего не предпринимать, потому что пациент якобы отказался от реанимации — в его медкарте красовалось характерное заявление на бумаге фиолетового цвета, которое гласило: «Не проводить сердечно-легочную реанимацию». Все бы хорошо, вот только после нескольких драгоценных минут бездействия выяснилось, что медсестры перепутали двух пациентов. Мертвого пациента, для которого моя коллега так ничего и не сделала (из-за чего ее до сих пор преследует чувство вины), в действительности полагалось реанимировать.

В идеале остановка сердца у пациента не должна сопровождаться суматохой и паникой — кто-то из опытных врачей должен взять проведение реанимации под свой контроль, дать каждому члену реанимационной бригады конкретные указания, попутно комментируя все действия, обеспечивая их слаженность и собственным хладнокровием