Жена незнакомца - Анна-Лу Уэзерли

Говорить было больно. Дышать – тоже. Даже моргать. Она лишь кивнула, оцепенев: тело, как всегда после побоев, будто отключало сознание, притворяясь мертвым. Кэт даже не удивилась, когда акушерка не смогла услышать сердце. Женщина разом побелела, с ее лица схлынули краски. Она попросила Кэт не волноваться, сказала, что позовет коллегу. Кэт снова кивнула, не в силах произнести ни слова. Горло сжалось тисками. В ушах звенело от ударов. Вытирая с уха засохшую кровь, она нащупала пустую мочку – серьга исчезла. Жалко, ее любимые были…

Акушерка быстро вернулась с напарницей, которая попыталась прослушать у ребенка пульс. На этот раз они не смогли скрыть своих переживаний: унылые гримасы и тревожные взгляды, которыми они обменялись, сказали все без слов.

– Мы не слышим сердцебиения, деточка моя, – наконец произнесла одна из них: кажется, ирландка, Харди. – Нужно дождаться врача. Он сейчас делает кесарево, будет через двадцать минут.

Она взяла Кэт за неповрежденную руку, погладила, легонько сжала. Кэт хотелось кричать, но она боялась: если начнет – то уже не замолкнет. Изнутри ее рвало криками на части.

Ребенок, она это чувствовала, двигался вниз: тело готовилось к родам. Удивительно, что природа продолжает выполнять предписанную ей программу, даже когда в ней больше нет жизни. Организм работал как полагается, будто не зная, что в конце его ждет только пустота и боль.

Сын умер внутри нее. Совершенно здоровый мальчик. Он был ее надеждой, опорой, спасением – единственным смыслом, ради которого стоило жить. Теперь Кэт умирала вместе с ним.

Подобно многим женщинам, пережившим насилие, Кэтрин не понимала, как же так вышло. Она была обычной девочкой из простой семьи. Росла на окраине Бристоля с сестрой и матерью. Отец вскоре после ее рождения ушел из дома. Денег не хватало, но жили они счастливо. Сола она встретила в школе. Высокий темноволосый парень с машиной сводил с ума всех девчонок в округе. Тогда он казался ей очень добрым и ласковым. Поначалу он и впрямь проявлял заботу.

Сол, хоть и был на пять лет старше, сразу положил на нее глаз. Для Кэт же в ее пятнадцать он выглядел героем и почти божеством. Его, красивого, дерзкого, обаятельного, обожали все девчонки. «Нет ничего опаснее мальчишек с харизмой», – говорила бабушка. Кто бы знал, как она права.

Сол называл Кэт самой красивой девушкой на свете, «ангелом во плоти» и не уставал повторять, что увидел ее однажды на скамейке в парке после занятий в школе – и сразу понял: она «та самая», его судьба.

В шестнадцать Кэт забеременела. Мама пришла в ужас, но Сол решил взять на себя ответственность, и матери пришлось смириться. Когда родился Кай, Кэт была на седьмом небе от счастья. Им выделили муниципальную квартиру, и она мечтала превратить ее в уютное гнездышко для двух своих любимых мальчиков. В шестнадцать лет Кэт искренне верила, что впереди ее ждет только счастье. Она никогда не отличалась особым умом, но хотела совсем немногого – просто дом и семью.

Сол подрабатывал где придется: то грузчиком, то разнорабочим – и сына поначалу обожал. Его отец когда-то бросил семью, и Сол поклялся, что никогда не поступит так же. Но вскоре все начало меняться. Прежде всего – он сам. Это происходило постепенно, так незаметно, что сперва Кэт не замечала перепадов в его настроении.

Удивительно, как легко люди оправдывают тех, кого любят. Вспышки злости Кэт списывала на усталость: Солу ведь приходилось много работать, чтобы обеспечивать семью. Ревность и собственнические замашки она принимала за проявление страсти. Жестокость объясняла и стрессом, и любовью. Сол стал ее первым мужчиной, других она не знала, и ей не с кем было сравнивать. Она просто верила, что так и должно быть; что именно так и выглядит любовь.

Теперь, спустя шестнадцать лет, она, конечно, понимает: стоит позволить хоть раз – и дальше будет только хуже. Намного хуже. Но тогда она была воспитана в покорности и не знала другой реальности. А когда наконец узнала, стало уже поздно. Кэт попала в замкнутую петлю эмоциональных качелей: прирученная, зависимая и полностью в чужой власти. Однако, как ни странно, в своей тюрьме, среди унижений и побоев, чувствовала себя в безопасности.

За шестнадцать лет их «совместной» жизни Сол уходил и возвращался столько раз, что Кэт давно перестала считать. Иногда мысль о том, что он уйдет, пугала ее сильнее, чем его появление. Она не могла вырваться из бесконечного круга. Кэт верила, что Сол любит ее, несмотря на все побои, принуждение к сексу, пьянки, наркотики, измены и ложь. И она любила его тоже. Именно так в ее понимании и выглядела настоящая любовь.

– Давай, родная… Осталось чуть-чуть… Ну же, Кэт, еще разочек…

Когда ребенок проходит сквозь ее тело, кажется, что она умирает и рождается заново. Пот стекает по коже холодными каплями. Сквозь слезы и пелену перед глазами Кэт видит, как акушерка осторожно уносит малыша.

– Скоро вам дадут подержать его на руках, – тихо говорит вторая: та, что с заостренным лицом, по имени Лорел.

Кэт не может вымолвить ни слова; внутри сжимает глухая боль, будто вокруг сердца выросла клетка, перекрывшая доступ к душе. Вернется ли к ней вообще дар речи? И если да, то что она скажет?

Проходит целая вечность, прежде чем ребенка приносят обратно. Он аккуратно завернут в тонкое хлопковое одеяльце: такое же, как у всех новорожденных. Когда Кэт берет его на руки, ее охватывает странное, почти нереальное спокойствие. Как и любая мать, она любуется крошечным идеальным личиком. Кончиками здоровых пальцев касается кожи – прохладной, но еще не остывшей. Даже ротик до сих пор розовый, хоть и стремительно бледнеет. Кэт смахивает слезы, упавшие с глаз на пухлые младенческие щечки.

– Три килограмма семьсот шестьдесят граммов, – говорит круглолицая акушерка Харди. – Очень хороший показатель…

Она права. Столько и должен весить здоровый мальчик. Кэт разглядывает идеально круглую головку, покрытую легким персиковым пушком. Склоняется ниже, вдыхая запах. От ее сына пахнет невинностью и чистотой – самой любовью. Ей хочется заключить этот аромат в бутылочку и хранить вечно, чтобы хоть что-то оставить о сыне на память.

Акушерки что-то говорят о фотографиях, об отпечатках ручек и ножек, но она почти не слышит их, слишком поглощенная сыном. Ей хочется смотреть на него, запомнить каждую черточку, каждый миллиметр крошечного тельца. Это ее единственная радость – сохранить в памяти то, чего больше никогда не будет.

Глаза у ее мальчика закрыты, и Кэт мечтает заглянуть в них –