Код 93. Районы - Оливье Норек

выложены его мобильник, удостоверение личности, несколько монет и длинные листы папиросной бумаги для самокруток. Его внимание привлекли шаги. Он мог бы сделать, как в фильмах, – притвориться, будто еще в отключке, и напасть на своего противника, когда тот меньше всего этого ожидает. Или взять себя в руки и отважно бросить противнику вызов, чтобы деморализовать того, кто его связал. Франк Самуа мог бы поступить как в фильмах… но, едва заслышав шаги, он громко расплакался и обмочился.

– Добрый вечер, Франк.

– Твою мать, ты кто такой?

Люка мог бы сразу ему сказать. «Я брат Камиллы, а ты первый виновник ее падения. Я знаю, что ты был началом, даже если другие были финалом. Ты – лишь первый акт. Ты ее подсадил, потом она из-за тебя попала в зависимость, после чего ее жизнь превратилась в бесконечный наркотический кайф, в котором уже не осталось места даже для моей любви».

Слишком рано для такой откровенности.

Люка нагнулся и включил электроплитку; провод оказался слишком коротким, поэтому к стенной розетке его пришлось тянуть через удлинитель.

– Скажи, чего тебе от меня надо, скажи, я сделаю все, что пожелаешь, только скажи.

– Придется потерпеть, но ты успокойся. Нам нужно о многом поговорить, а я боюсь, что ты пока не принимаешь меня всерьез. Так что для начала удостоверимся в моей решимости, ладно?

Пленник энергично задергался, в отчаянии пытаясь освободить плечи, и взмолился:

– Нет, твою мать, не хочу, клянусь, я сразу принял тебя всерьез, прямо в первую же минуту.

Вода стала нагреваться – с разной скоростью из-за неодинакового диаметра конфорок. Люка предпочел молчать, еще не признаваясь себе, что подобное состояние абсолютной власти доставляет ему приятное волнение.

– Деньги тебе не нужны, это видно. Чего ты хочешь? Я могу найти тебе мелких педиков, которые любят такие забавы, – с ними можешь делать все, что пожелаешь.

Нижняя челюсть Франка Самуа непроизвольно дрожала от ужаса, и ужас звучал в каждом слове этого монолога, мешаясь с тяжелой белой слюной, густыми соплями и слезами страха.

– Твою мать, да это же пытка! Умоляю, скажи, что мне сделать!

Еще до того, как вода закипела, его левую ступню охватила боль, которая очень скоро стала невыносимой. Франк Самуа бился с удвоенной силой, порожденной страданием; стул, на котором он сидел, как и сдерживающие его путы, оказался не таким прочным, как предполагалось. Отчаянно дернувшись, Франк опрокинул на пол обе кастрюли и вместе со стулом завалился набок. Одна рука высвободилась из узла и шарила за спиной, пытаясь освободить другую. Одним прыжком Люка оказался у камина и вооружился еще охваченным огнем тяжелым поленом. В то самое мгновение, когда в снопе искр и облаке пепла он оглушил своего гостя, выплеснувшаяся из кастрюль вода достигла удлинителя и вырубила электрический счетчик. Раздался сухой щелчок, и дом погрузился во тьму, которую освещали лишь несколько красных углей на полу.

– Да черт бы тебя…

* * *

Люка успел изменить систему, поначалу слишком ненадежную, и максимально ее упростил. После своего второго пробуждения Франку Самуа хватило секунды, чтобы сориентироваться и снова понять, где он находится. Подобно свету, который достигает нас лишь спустя какое-то время, реальность дошла до него с некоторым опозданием. Очень быстро компенсированным. С жестокой определенностью пощечины события восстановились у него в памяти. Он снова опустил глаза. На ноги вернулась обувь, электроплитка с двумя конфорками исчезла. Страшно болела челюсть. Франк Самуа провел языком во рту: там, куда угодил удар полена, он нащупал ноющие десны, а не зубы, и поранился об острый обломок моляра. Во рту остался выбитый клык – Франк сплюнул его в сторону. В поле зрения появился Люка, нагнулся к стенной розетке и включил новый прибор.

Когда-то давно он прочел историю о банде безбашенных и чрезвычайно жестоких цыган, которые терроризировали кварталы особняков и уединенно стоящие дома а-ля «Заводной апельсин» на современный лад. Их modus operandi был довольно прост: они разбивали окна, будили спящую семью, собирали всех в одной комнате и прижигали лицо матери или кого-то из детей их же собственным утюгом. Извращенный и одновременно гениальный способ, позволяющий не носить с собой оружие, хотя приходить к людям с пустыми руками считается невежливым. При первом же прикосновении раскаленной поверхности к коже почти мгновенно сообщались код банковской карты и место хранения фамильных драгоценностей. Люке же требовалась лишь информация, а красный глазок утюга указывал, что прибор достиг максимальной температуры нагрева.

– Ты чего, серьезно? Твою мать, не надо! Умоляю, скажи, чего ты хочешь.

– Не трудись, ты меня уже умолял.

Заметив ужас Франка, предвидящего, что с ним сейчас произойдет, Люка, словно из милости, уточнил:

– Зато можешь кричать, если хочешь.

– Давай договоримся, тебе не обязательно это делать!

– К несчастью для тебя, как раз обязательно. Я запланировал красивее, но ты вынуждаешь меня обратиться к варианту построже. Сейчас я задам тебе несколько вопросов, но прежде хочу, чтобы ты осознал: ложь или умолчание абсолютно недопустимы. Ты понял все слова в этой фразе?

Люка подошел к своему пленнику и плотно прижал разогретую до 205 градусов алюминиевую поверхность к его левой щеке и виску. При подобном соприкосновении есть момент – где-то первая четверть первой секунды, – когда мозг указывает, что было бы разумно отстраниться; боль приходит только потом. Просьбы перешли в звериные завывания, а лицо начало гореть, распространяя едкий запах обугленного мяса. От утюга повалил черный дым, и Люка, попытавшись его убрать, почувствовал сопротивление. Приложи он утюг к пластиковому лицу манекена, эффект был бы тот же самый. К металлической поверхности пристала кожа со щеки, а кусок века свисал, как вульгарный ломтик сала. Нижняя губа вывернулась, когда он прижал к ней раскаленную подошву, а потом расплавилась и прилипла к подбородку. Алюминий целиком покрылся горелой кожей. Люка погладил не так много рубашек, но знал о существовании кнопки пара. Будто идеальная домохозяйка, он нажал на нее; от маленького облачка белого пара его гость издал задушенный хрип. А Люка прогладил ему правое ухо, вызвав новый нечеловеческий рев.

– А теперь я задам тебе свой первый вопрос. Ты помнишь Камиллу? – сказал Люка ему в ухо. Левое.

* * *

Каждый ответ в этой необычной беседе он тщательно записал. Брахим, наркодилер. Первые иголки, которые заменяют «дорожку». Постоянная нехватка денег и первые сексуальные клиенты, чтобы раздобыть героин за полцены. Ласки Камиллы даже не приносили бесплатной дури. Затем Самуа рассказал о ее «переквалификации» при Малыше Кулибали, который всегда выискивал новых кандидаток. У него были адреса, номера телефонов,