Код 93. Районы - Оливье Норек

лестница разделялась надвое, ведя в восточное и западное крыло, где находились спальни, большая часть из которых годами пребывала в темноте. В нижнем же этаже располагались приемная, большая гостиная и кухни. С годами многочисленный обслуживающий персонал дома сократился до одного «человека на всё», по имени Брис – это было все, что о нем следовало знать. Некоторые участки на стенах выцвели – легко было догадываться, что некогда здесь висели впоследствии проданные картины.

Прадед Люки выстроил дом своими руками после Второй мировой войны. Однако другая история утверждала, будто семейство Сультье каким-то довольно мутным способом заполучило значительную часть богатств между 1941 и 1943 годами. При отце Люки, гениальном предпринимателе Жаке Сультье, особняк познал годы величия. Там давались роскошные рауты, куда собирался весь влиятельный Париж. Некоторые финансовые инвестиции в правую партию позволили ему одной ногой вступить в политическую жизнь, но в шестьдесят лет рак печени положил его обеими ногами в могилу. С тех пор в стенах большой гостиной эхо оживленных разговоров разносилось редко.

* * *

Миновав искусно сделанные ворота крытого въезда, служебный лимузин сбавил скорость до пешеходной, и захрустел гравий аллеи, обсаженной тисами, которых не пощадила зима. Шофер очень осторожно затормозил в парадном дворе, так как ему было настоятельно рекомендовано не пачкать его следами от шин. Люка Сультье оставил пальто в вестибюле и направился в гостиную, где ждала его мать – пленница своего кресла на колесиках. Не утруждая себя приветствием, она словно продолжила прерванный накануне разговор:

– Ты встретился с государственным советником, как я тебе говорила?

Он уселся и положил на край стола ежедневную газету.

– Здравствуй, мама, нет, у меня не было времени.

Пожилая дама устремила взгляд на газету, главная новость которой копировалась всеми средствами массовой информации. «Новая странная смерть в департаменте Сена-Сен-Дени». Слово «самовозгорание» повторялось в тексте раз десять, не меньше, и с этим случаем связывали удивительное возвращение к жизни Малыша Кулибали. Почти всю первую страницу занимала фотография обугленного трупа.

– Брис, у моего сына нет ни малейшего представления о хороших манерах. Не будете ли вы так любезны убрать со стола этот ужас?

Люка съязвил:

– Это фотография вас так беспокоит?

– Нет, дорогой. Жизнь полна драм, я сама тому свидетельство. А вот газетам, которые валялись непонятно где и которые трогал не пойми кто, на обеденном столе не место.

– Вот и я подумал, что таким вас не проймешь.

Не позволяя отвлечь себя этой прицельной атакой, Марго Сультье снова вернулась к разговору о профессиональном будущем своего сына:

– Я только и делаю, что стараюсь свести тебя с достойными людьми. Ты же не планируешь всю жизнь оставаться в каком-то научном отделе и тем более этим довольствоваться?

Даже зная, что мать нарочно делает вид, будто не помнит, где он работает, Люка ее поправил:

– Этот научный отдел, как ты его называешь, – бюро прогнозирования и экономического анализа при Министерстве финансов.

Она пожала плечами:

– Неизвестное бюро какого-то филиала, только и всего. Оно даже не в Берси[25].

– Но если бы я был в Берси, ты бы и на этом не успокоилась и стала бы тыкать мне в лицо Елисейским дворцом. Я знаю тебя, мама, и твое безграничное честолюбие в отношении других.

Семьдесят восемь лет было только усталому телу Марго Сультье. Остального хватило бы еще на несколько поколений. Она сыграла свою роль матери, как ужасно бездарная артистка, изображая жену человека у власти, одну из тех, кто толкает к высотам и не смущается побочным ущербом, в котором при политической карьере недостатка не бывает.

– Тебя все так же забавляет называть меня мамой?

– Так ведь ты и есть мама, нет?

– Ну разумеется, не дури. Но в твоем возрасте ты больше не нуждаешься в мамочке.

Она произнесла слово «мамочке» так, словно оно обжигало ей язык. Отсутствие честолюбия у сына Марго Сультье считала прискорбным дефектом. Однако задействовала все свои связи, чтобы устроить его на этот министерский пост, а также в масонскую ложу, куда в свое время был введен ее покойный муж. Но как она ни старалась вывести сына из летаргии, ее усилия не увенчались успехом. Ей было невыносимо видеть, как он упускает все, что дает ему общественное положение. Она страдала, глядя, как он ежедневно приходит к обеду составить ей компанию, будто птенец, который отказывается вылететь из гнезда. И особенно ей были невыносимы многочисленные знаки его привязанности. Она не дала ему времени даже взяться за вилку.

– Мы получили много новых счетов от месье Симона. Ты все еще ведешь с ним дела?

Люка Сультье ограничился уклончивым ответом:

– Нужна была кое-какая информация. По деловым вопросам.

– Предположим, я тебе верю.

Привычные упреки начисто отбили у него аппетит; не глядя на мать, он отодвинул тарелку.

– Поднимусь к себе, передохну.

Он встал, тщательно опустил рукава рубашки и забрал со спинки стула пиджак. Проходя у нее за спиной, он положил руку ей на плечо. Марго Сультье передернуло. Она ненавидела эти бесполезные прикосновения.

* * *

Оказавшись в тишине, он во всю длину растянулся посреди кровати, устремив глаза в потолок. У мертвого и то не получилось бы лучше. Люка опустил руку и нащупал пиджак, который только что без церемоний положил на пол у кровати. Вынул оттуда пригласительный билет.

* * *

В гостиной Брис помог Марго Сультье выйти из-за стола и выкатил кресло на колесиках в патио, где на круглом мраморном столике ее ждали очки и толстая книга в кожаном переплете. Когда он уже собирался оставить хозяйку дома за чтением, та окликнула его:

– Брис?

– Мадам?

– Вы его нашли?

– Нет, мадам. Проверил каждый уголок в доме, его нигде нет.

Она досадливо скривилась. «Люгер Р08», немецкого производства, не такой уж крупный пистолет, это понятно. Так что потерять его…

– Желаете, чтобы я позвонил в полицию?

– Зачем такая вульгарность, Брис?

Они обменялись улыбками. «Человек на всё», безусловно, имел право на лучшее из того, что может предложить такая вздорная старая дама, как Марго Сультье.

* * *

Люка встал с кровати и уселся за письменный стол. Некоторое время он колебался, держа в пальцах пригласительный билет. Инструкции были четкие, почти параноидально точные. Выгравированная надпись, роскошная печать, блестящая ламинация. Никакого адреса, никакого имени, только напоминание о дате. На задней стороне приглашения предлагался простой выбор.

Дом. Офис. Другое (уточнить).

Возникло неприятное воспоминание о первом, тошнотворном, разе.

Год назад он пометил «другое» и написал адрес, по которому его надлежало забрать. Затем вложил