Попаданец. Город на холме. Книга 1 - Ласковый Звездочет

Так везде и всегда, и не по глупости.

Просто вход — это то, чем пользуются каждый день, а второй выход — это то, чем не пользуются никогда, и человек не тратит внимание на то, чем не пользуется.

Я двенадцать лет проверял такие двери у чужих.

И пять лет не проверял у себя.

Кинта я оставил на последнюю очередь и говорил с ним отдельно, отойдя к стене.

Я сказал ему задачу.

Он кивнул.

Я сказал, что если продавят — уводить к террасам. Он кивнул опять.

А потом я сказал третье, и на нём я споткнулся, и стоял, подбирая слова, наверное, секунд двадцать.

Я сказал:

— Держи до третьей звезды.

Он не понял. Я показал: три звезды в ряд, низко над морем — их видно было в ту ночь отлично, и мы оба знали, о чём я.

Показал: когда они дойдут вот сюда.

— До этого места. Потом уходи.

Он спросил:

— А если ты не позовёшь?

Вот на этом вопросе у меня и остановилось всё.

Я стоял в двух шагах от двадцатидвухлетнего парня, который через час пойдёт держать проход, и он спросил меня ровно то, о чём я думал последние пять лет, и спросил он это буднично, между делом, потому что ему надо было понять инструкцию.

И я сказал:

— Всё равно уходи.

Я повторил это дважды.

И потом сказал третий раз, медленно, добиваясь, чтобы он повторил своими словами:

— Не «пока не позову». До этого места. Позову я или нет.

Он повторил.

Я заставил его повторить второй раз.

В ноль семнадцать по гидроакустической связи в затопленном коридоре судна «Аскольд» я сказал пять слов.

«Ёрш, сорок шестая. Держи, пока не позову».

В ноль двадцать три под переборкой сорок шесть сорвался штабель.

Судно просело на четыре градуса. Переборку повело, дверной проём сложился.

Он был прижат по грудь. Не ранен. Дышал.

У него было двадцать три минуты воздуха.

В ноль двадцать четыре он доложил сам.

Спокойно. По форме. Назвал остаток, назвал положение, назвал, что не может освободиться.

Он не попросил помощи.

Он доложил обстановку, потому что так положено, и потому что он был мичман шести лет службы, и потому что в тот момент он ещё был уверен, что я приду и всё будет нормально.

В ноль двадцать шесть я был у него.

Дальше я работал один, потому что пары «два» не было на связи и наверх сигнал не проходил через сорок метров ржавого железа.

У меня был разжим из аварийного набора.

Разжим — это домкрат. Домкрат работает, когда есть во что упереться.

Мне не во что было упереться. Всё вокруг было подвижное: сдвинувшийся груз, повёрнутая переборка, палуба с креном.

Я перебирал точку опоры четыре раза.

В ноль тридцать восемь он отдал мне свой резервный баллон.

Сам. Через щель. Не дожидаясь просьбы.

Он видел мой манометр — я работал в полуметре от него, и он на него смотрел всё это время, — и понял, что у меня кончается, раньше, чем понял я.

Он протянул его в щель и толкнул.

Отдав его, он оставил себе восемь минут.

В ноль сорок шесть он сказал последнее.

Я приведу это дословно, потому что я это несу пять лет и потому что это единственная фраза за всю мою жизнь, которую я помню с точностью до интонации.

Он сказал:

— Командир, не дёргайся. Ты сам сказал — держать.

В ноль сорок девять я сдвинул балку и вытащил его.

Три минуты.

Я не бросил его. Я не струсил, не растерялся и не ошибся в оценке противника.

Я его достал.

Я вытащил его из-под сорока тонн железа в одиночку, разжимом, у которого не было упора, в воде плюс три, на пределе собственного воздуха, и всплыл с ним с грубейшим нарушением режима, и четверо суток потом лежал в барокамере.

Я опоздал на три минуты.

И я пять лет разбирал эту ночь на части и каждый раз находил, что действовал правильно.

Оценка была верная. Решение было верное. Работа была сделана быстрее, чем сделал бы кто угодно другой.

Ошибка была одна, и она была не в ту ночь.

Ошибка была в пяти словах.

«Держи, пока не позову».

Я построил приказ так, что выйти из него можно было ровно одним способом — через меня.

А я опоздал на три минуты.

Я стоял ночью во дворе сгоревшего посёлка и говорил двадцатидвухлетнему парню:

— До этого места. Потом уходи. Позову я или нет.

И заставил его повторить дважды. Пять лет.

Пять лет и одна фраза.

Вышли в половине четвёртого.

Мы разошлись по четырём направлениям от общего двора, и последнее, что я сделал перед тем, как уйти, — обернулся и посмотрел, как расходятся остальные.

Кинт — вниз, к берегу, с тридцатью.

Пращники — вверх, к тропе.

Тисса — к отверстию трубы за нижним рядом, с двенадцатью женщинами и с горшками, увязанными в тряпки, чтобы не звякали.

Мы — на восток, в обход, к валуну.

Сигналом к началу была не вспышка и не крик.

Ночь, зеркала не работают, а кричать нельзя.

Сигналом был огонь.

Мы выбрали дом — крайний целый на второй террасе, стоящий выше остальных, с целой крышей, — и на его крыше с вечера сложили сухую труху.

Кинт видел эту крышу от прохода.

Пращники видели её с тропы.

Я видел её от валуна.

Мальчишка должен был поджечь её,