Попаданец. Город на холме. Книга 1 - Ласковый Звездочет

Третья отказалась внутри.

Вот это было хуже всего, потому что она застряла.

Труба в поперечнике шестьдесят на пятьдесят, и в двух местах она заужена, и в одном из этих мест она встала — не телом, а горшком: горшок был увязан за спиной, и она прошла бы, если бы горшок отвязала, но отвязать его в трубе, лёжа на животе, в темноте, одной рукой невозможно.

Она провисела там, я думаю, минут пять, и всё это время вся колонна стояла, а колонна была в трубе, где нельзя ни развернуться, ни отойти назад больше чем на длину тела.

Её вытащили за ноги те, кто шёл сзади. Горшок остался, и его потом раздавили, проползая, и черепки резали руки всем, кто шёл следом.

Наверх она не пошла. Её вывели вниз, и она сидела у выхода и держалась за живот, и ей было стыдно так, как бывает стыдно только очень взрослым людям.

Из двенадцати до последнего колена дошли одиннадцать и донесли девять целых сосудов из двенадцати.

Я эти цифры узнал потом и записал их себе отдельно, потому что до той ночи считал трубу лёгкой частью работы.

Отдельно надо сказать, почему туда за полтораста лет никто не лазил, — я этот вопрос себе задал и полночи с ним ходил.

Ответ оказался простой и неприятный.

Во-первых, туда нечего и незачем. Это не ход и не тайник. Это сток, в который сливается всё, что стекает с пятидесяти крыш и из переливного лотка чаши, и пахнет он соответственно.

Во-вторых, там темно, узко и можно застрять, и ровно это в ту ночь и произошло.

А в-третьих и главное — жёлоба входят в запрет.

Их чистят раз в год всем посёлком и в остальное время не трогают, и ребёнок, полезший в канавку, получает по шее раньше, чем успевает влезть, — потому что вода, потому что нельзя, потому что так положено.

Полтораста лет в этом посёлке никто не заглядывал в трубу, идущую от чаши до самого низа, по той же причине, по которой никто не копал колодец.

Им запретили.

Задача была не боевая.

Задача была такая: подняться по трубе на площадку — не наверх, а до последнего колена под ней, — и ждать.

Сидеть в трубе. Молча. Час, два, сколько понадобится.

И в ту минуту, когда наверху всё решится, вылезти с сосудами и начать носить воду вниз.

Потому что вся эта ночь была не про то, чтобы убить двенадцать человек.

Она была про то, чтобы к рассвету напоить сто тридцать детей.

Я тогда впервые за всё это время сформулировал задачу так, как её надо было формулировать с самого начала.

Не «отбить источник». Не «победить».

Донести воду.

Всё остальное — прикрытие для двенадцати женщин с горшками, ползущих по каменной трубе.

А почему это была именно такая задача, я понял часом раньше, у Дуллы.

Она перенесла своих. Двор за обводом, где я неделю назад велел ей устроиться, оказался за закрытым проходом — то есть внутри, куда нас не пустили. Она вынесла девятнадцать человек оттуда до того, как проход заложили. Как — я не знаю; я спросил один раз, она посмотрела на меня и не ответила.

Они лежали теперь на нижней террасе, под стеной, в тени от натянутых шкур, рядами.

У неё оставалось два кувшина пресной, спрятанных ещё с ночи, и она растянула их на девятнадцать человек и на восемь часов.

Она мочила губы. Морской водой мочить нельзя, и она знала это лучше меня.

Один глоток за раз она давала только четверым.

Я стоял в проходе под шкурами и смотрел, как она выбирает, кому дать глоток.

Она это делала быстро: смотрела на человека две секунды и шла дальше.

Я двенадцать лет учился этому в теории, и у нас это называется красивым словом и расписано по цветам. А тут стояла женщина пятидесяти с чем-то лет, которая никогда в жизни не слышала ни одного медицинского слова, и делала то же самое, потому что тридцать лет.

Она меня заметила и позвала.

Подвела к дальнему краю ряда, где лежали трое, показала на них и сказала одну фразу. Я разобрал.

— Этим воду. Не жалей.

Я не понял и переспросил, и она объяснила, и я стоял и молчал.

Тем троим было уже всё равно.

Она положила их отдельно не потому, что берегла на них воду. Она положила их отдельно, чтобы им можно было дать пить сколько попросят, и чтобы это не отнимали у остальных, потому что от остальных зависит, а от этих уже нет.

Отдельный угол был не для того, чтобы туда не носили.

Он был для того, чтобы туда носили не считая.

Щель показала Пирри.

Я её нашёл на нижней террасе, у Дуллы, где она с вечера носила тряпки, и подвёл к нарисованной на земле площадке, и спросил.

Она ответила сразу, будто ждала вопроса.

Слева от расщелины, откуда идёт вода, и чуть выше есть вторая трещина.

Косая, узкая, начинается за валуном на склоне и выходит наверху, над самой чашей.

Взрослый пролезает боком и с трудом, в самом узком месте надо выдохнуть. Ребёнок пробегает.

Дети лазают туда сто лет, потому что оттуда можно уронить камешек в чашу, а потом получить по шее от того, кто внизу.

Пирри знала её лучше всех, потому что накануне просидела у чаши час, вжавшись в стенку, глядя, как убивают Марно.

Она сказала, что покажет.

Я сказал, что она доведёт до валуна и уйдёт вниз.

Она стала спорить.

Я сел перед ней на корточки и объяснил, и объяснял я долго, и это, наверное, был самый трудный разговор той ночи, потому что