Попаданец. Город на холме. Книга 1 - Ласковый Звездочет

Я думал об этом потому, что через два часа мне надо было отправить в четыре стороны четыре группы людей, которые пойдут туда, куда я скажу, и будут стоять там, пока я не позову.

К обводу мы пошли вдвоём с Акаром.

Это было первое, что надо было сделать, потому что девятнадцать человек лежали под шкурами и им нечего было пить.

Он подошёл к заложенному проходу и крикнул.

Ему ответили сразу.

Они спорили долго.

Я стоял в трёх шагах и понимал уже почти всё, и лучше бы не понимал.

Изнутри говорил его брат — я его знал в лицо, видел на собраниях, ни разу не слышал, чтобы он сказал хоть слово.

Он говорил разумные вещи.

Открыть проход — значит разобрать кладку. Разобранную кладку не сложишь обратно, а внизу семьдесят, и наверху двенадцать, и никто не знает, где они через час.

За стеной девяносто человек, из них тридцать детей.

Акар кричал, что снаружи девятнадцать раненых.

Брат ответил, что внутри тридцать детей.

А потом он сказал через камень ещё одну вещь, и сказал он её не Акару.

Он спросил, тут ли чужак.

Я подошёл к самой кладке и сказал, что тут.

Он помолчал секунды три и произнёс — медленно, чтобы я разобрал каждое слово, и я разобрал:

— Ты нам это и построил.

Возразить мне было нечем, и я не стал.

Я в жизни получал разные оценки своей работы. Эта была самая точная.

Договорились на том, что передадут через стену.

Обвод — это задние стены домов, сложенные вплотную; высота от земли снаружи метра три с половиной. Крыши там либо сгорели, либо целы, но лезть на них никто не даст.

Нашли одно место, где стена ниже — у восточного угла, где я неделю назад достраивал бастион.

Два с половиной метра.

Мы передавали воду через стену час.

Изнутри поднимали горшок на верёвке, ставили на кладку, снаружи снимали. Три-четыре литра за раз. Верёвка была одна.

Тридцать восемь горшков.

Сто с чем-то литров.

Девятнадцать раненых — это, если по уму, литров сорок в сутки только на питьё, плюс на промывание. Значит, раненым хватало.

Ста тридцати детям на террасах — нет.

Я стоял под стеной и принимал горшки, и на двадцатом или около того меня подменили, и я отошёл и сел.

И вот тогда я сделал то, чего ещё не делал ни разу.

Я не стал ничего просить. Я не стал кричать через стену, объяснять и торговаться.

Я просто сидел под стеной, за которой были вода, стены в две ладони и девяносто живых человек, и очень отчётливо чувствовал, что я эту стену построил.

Это была моя работа.

Я нашёл две дыры в обводе. Я показал, как их закладывать — не наглухо, а с внутренним заворотом, чтобы вход простреливался с двух сторон.

Я достроил бастион у восточного угла и гордился им.

Я неделю объяснял людям, что оборона держится не тем, что все храбрые, а тем, что есть замкнутый обвод и один проход, который закрывают.

Меня послушали.

Они всё сделали ровно так, как я учил, и теперь я сидел снаружи.

Про заслон Акар сказал мне около полуночи, и сказал он это не сразу.

Сначала я изложил ему план.

План был простой и, честно говоря, плохой: собрать всё, что есть, ночью подняться на площадку по главной тропе и вырезать двенадцать.

Сорок два шага в гору по тропе шириной в два шага. Двенадцать отборных наверху.

Я это считал долго и получил, что нас положат человек тридцать, и что мы, может быть, дойдём.

Я ему это изложил, потому что больше мне изложить было нечего.

Он выслушал. Потом сказал:

— Не надо их убивать.

Я подумал, что не понял, и переспросил.

Он повторил и добавил ещё одну фразу, короткую:

— Надо, чтобы у них не было воды.

Я показал наверх, на площадку, и сказал:

— У них вода. Они на ней сидят.

Он посмотрел на меня.

И сказал:

— Не у них. У нас.

Дальше он говорил, и говорил он трудно — не потому, что не мог, а потому, что за тридцать лет ни разу этого не произносил вслух и не знал, какими словами это говорят.

Он сказал шесть коротких вещей, и между ними были долгие паузы, и я половину достроил сам, а вторую половину переспросил утром у Кинта — и утром выяснилось, что одну я достроил неправильно.

Он сказал: над чашей развилка.

Он взял с земли палку и прочертил: сверху трещина, из неё вода, вниз — жёлоб в чашу. И на середине этого жёлоба ткнул палкой влево, вбок.

Он сказал: там дыра. Внутрь горы.

Он сказал: в дыре стоит камень.

Про камень он сказал одно слово, и слово это было «свой» — то есть притёртый, приладненный, сделанный по месту. Я это понял только утром.

Ночью я решил, что он говорит «наш», и полез уточнять, чей именно, и Акар посмотрел на меня как на дурака, потому что вопрос был бессмысленный.

Камень никому не принадлежал.

Он просто был пригнан, и пригнан так, что снаружи он часть скалы, и, чтобы его увидеть, надо знать, куда смотреть.

Дальше он сказал две вещи, и обе я понял с первого раза, потому что они были про счёт, а счёт мы к тому времени понимали одинаково.

Вынь камень — вода уйдёт влево, в гору. Вся. Чаша перестанет пополняться сразу, а то, что в ней стоит, вычерпают за час.

Вставь обратно — вернётся.