Попаданец. Город на холме. Книга 1 - Ласковый Звездочет

Он не знал, что происходит наверху.

Он сделал ровно то, что мы проговаривали неделю.

Он не пошёл ко мне.

Он не отдал проход.

Он не стал ничего изобретать.

Он стоял в трёхшаговом проходе у берега со своими тридцатью, менял их вразнобой — он сам додумался до этого, независимо от меня, часа через полтора после того, как до этого додумался я наверху, — и держал.

Семьдесят человек ходили на него шесть раз.

К полудню у них кончилось желание.

Это, кстати, обычная штука, и я её видел много раз: атака, повторённая шесть раз с одинаковым результатом, ломает не тело, а голову.

Люди перестают верить, что вообще можно пройти.

К полудню семьдесят человек сидели на галечнике у своих разбитых лодок и не шли никуда.

Один раз даже отошли к воде, и Кинт после этого сказал мне, что в тот момент чуть не приказал контратаковать, и что его удержала одна вещь.

Он вспомнил, что я сказал утром через мальчишку.

«Стоять. Не снимать. Ни одного».

Он потом ещё раз это повторил и добавил свою мысль, и мысль была хорошая.

Он сказал: если бы я вышел на галечник, там было бы не трёхшаговое место.

Четырнадцать начали отходить в третьем часу, и ушли они не потому, что решили уйти.

Их выдавили разобранные крыши.

Я это понял не сразу, а когда понял, долго не мог решить, считать это удачей или расчётом, и до сих пор считаю удачей.

Мы весь день ломали кровли — и каждая разобранная крыша превращалась в то, чего в посёлке до этого не было: в площадку с людьми и с неограниченным запасом камня. Обмазка, угловые камни, куски жердей. Бросать было чем, и бросать было с чего, и бросали не пращники, у которых давно кончились боеприпасы, а бабы и подростки, которые весь день таскали воду и которым надоело.

Двоих четырнадцать оставили на улице. Ещё двое хромали, одного тащили.

Они выделили сначала двоих смотреть за крышами, потом четверых. А когда крыш стало двадцать и все с людьми — смотреть стало нечем.

Я это увидел с разобранной крыши.

Они сделали в посёлке всё, зачем пришли: подожгли, разогнали, перерезали связь, заставили меня три часа заниматься огнём вместо боя — и положили двоих.

Ханну, из охраны источника, которого я месяц подозревал зря и которого я месяц подозревал зря.

И парня двадцати лет из дома Тавы. Имя его я узнал через два дня, когда хоронили: Ла́нно. Он был вторым сыном, у него в марте должна была родиться дочь, и он весь тот месяц ходил за мной и просил поставить его в первую тройку, а я не ставил, потому что он был горячий.

Я поставил его в третью.

И они пошли обратно наверх.

Не вниз, к своим на галечник, — наверх, к чаше.

Вот тут была развилка, и я на ней стоял недолго.

Их осталось двенадцать. Из них двое хромали, а одного тащили.

Они три часа работали в горящем посёлке, и они выдохлись.

У меня в этот момент, наверху, было девять человек, из которых семеро свежие, — те, кто ломал крыши, и подошедшие снизу.

Плюс я мог быстро снять с работ ещё двадцать: цепочка воды уже была не нужна, разрыв стоял.

Тридцать против четырнадцати выдохшихся, на подъёме, который простреливается с террас.

Мы бы их взяли.

Взяли бы не всех и не бесплатно, но взяли бы.

И вот что было бы дальше.

Мы поднимаемся за ними, дерёмся на тропе к чаше, кладём десять из четырнадцати, теряем шестерых.

К вечеру источник наш.

Семьдесят на галечнике, узнав, что их обходная группа кончилась, либо уходят на разбитых лодках, либо остаются и торгуются.

Бой заканчивается сегодня. Всё правильно.

А внизу в это время оставался нижний ряд.

Разрыв стоял, но стоял он на трёх разобранных домах, а огонь на границе ещё гулял, и его держали морской водой сорок человек, которые к этому часу таскали горшки четыре часа подряд.

Если снять с них двадцать — цепочка встанет.

Если цепочка встанет на час, огонь пройдёт разрыв.

Я это посчитал.

Я считал секунд сорок и получил вот что: двадцать восемь домов, и в них весь ячмень нижнего ряда, весь их инструмент, все их сети, все питты и все крыши. Зима.

Я велел не преследовать.

Я велел людям, которые уже развернулись и пошли вверх, вернуться и снова взять горшки.

Один не пошёл.

Тот самый мужик из дома Тавы, старший восьмёрки, который первым влез со мной на крышу.

Он остановился, повернулся ко мне и стал говорить, и говорил громко, и вокруг стояло человек пятнадцать.

Я разобрал не всё, но суть была ясна и без слов.

Они уходят. Они убили наших. Они сожгли верх. Мы можем их взять сейчас, а через час не сможем.

Возразить мне было нечем.

Я стоял и молчал, и он смотрел на меня, и пятнадцать человек смотрели на нас обоих.

Потом он плюнул под ноги, взял горшок и пошёл в цепочку.

Он потом со мной месяц не разговаривал.

А через полчаса я услышал, как он в этой цепочке орёт на подростка, который зазевался и разлил.

Орал он так: Курса велел — значит, неси.

Я стоял в двадцати шагах, чёрный от копоти, с обломком рукояти за поясом, и слушал, как человек, который полчаса назад плюнул мне под ноги, гоняет мальчишку моим именем.

Никакого противоречия он в этом не видел, и правильно не видел.

Одно дело — что чужак дурак. Другое дело — что порядок есть порядок.

«Товарищи курсанты. Последнее занятие, и я хочу,